Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

Витковский

Боржомская рапсодия

Если есть боржом, то ради бога
дайте мне бутылочку боржома.
Александр Галич. На сопках Маньчжурии

Рыба запела, и рак на горе
свистнул, мерзавец губастый.
Сохнет моча на текинском ковре.
Склеены гордые ласты.

Не до уборки, и не до ковра.
Поздно командовать почкам.
Вождь не потребовал нынче с утра
чая с лимонным кружочком.

Вот и заботься о благе чужом.
празднуют подлые твари:
то ли мышьяк намешали в боржом,
то ли плеснули кураре.

Пот ледяной застывает на лбу.
Колики, черная рвота.
То, что владыка еще не гробу,
вряд ли волнует кого-то.

Камнем империю тянет ко дну
взор повелителя жалкий.
Право, смешно, что спасает страну
горький глоток минералки.

Маршал в пенсне, в исступленье придя,
гонит из комнаты свиту:
не беспокойте, мерзавцы, вождя:
выспаться дайте джигиту!

Только джигит подавился ежом.
Карлик пришил великана.
Только пропал недопитый боржом –
и не отыщешь стакана.

Горечь боржома, спасибо тебе!
Падают пеший и конник,
и завывает труба на Трубе,
гордость и блеск кинохроник.

Только б закончился чертов балет,
только б дождаться финала,
и не видать бы три тысячи лет
этого киножурнала.

Более нет ни тропы, ни пути.
Ширится бездна, вспузырясь.
Рыба, не рыпайся, рак не свисти.
Не просыпайся, Озирис.
Витковский

На основе документов

ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО

Особенно популярен в Большом театре стрелковый спорт. В 1939 году здесь было подготовлено 315 ворошиловских стрелков. <...> Артистка балета тов. Ларионова готовится стать снайпером. Артистка балета тов. Головкина владеет пулеметом.
Газета «Московский большевик», 16 января 1940 года

Глаза поневоле в былое глядят,
туда, где обычным порядком
танцует четверка борзых лебедят
и тяжко плясать лебедяткам.

Таращится вождь на девичий квартет
и плачет слезой крокодильей:
устал он этих дежурных Одетт,
устал от дежурных Одиллий.

Но сможет утешиться строгий судья,
его пригласят на смотрины:
четыре волыны, четыре ружья
возьмут на плечо балерины.

Народу оформили волчий билет,
его обобрали до нитки,
но лучший на свете советский балет
умеет стрелять из зенитки.

Последний доела страна сахарин,
в сусеках – ни ржи, ни пшеницы,
однако стоит миллион балерин
на страже советской границы.

Немало в советской стране ППШ,
снарядов, гранат и шрапнелей,
но выше и выше летят антраша
Офелий, Жизелей, Коппелий.

Короче, глядите сюда, господа,
недолго вам нынче резвиться:
готовься, Европа, сдаваться, когда
винтовку возьмет плясовица.

Бормочут лакеи, пророчат беду –
ему сей предмет фиолетов,
он твердо уверен: в грядущем году
надежна защита Советов.
Витковский

Не-москвичам придется лезть в интернет

КАРО АЛАБЯН. ПЕНТАКЛЬ КРАСНОЗНАМЕННЫЙ. 1940

Потрясая мидян, ужасая древлян,
нагоняя на лица румяна,
понастроил такое Каро Алабян,
что пошла нарасхват валерьяна.

...Вождь огладил усы, пребывая в бреду,
упразднил и халупы и сакли,
и велел в Самотеку всобачить звезду,
чтобы ставить спектакли в пентакле.

Не велел экономить в Кремле казначей
приказал навострить кочедыки,
чтоб смотрели все пять театральных лучей
на вокзалы и хату владыки.

Если надо поставить судьбу на зеро,
может быстро окончиться драма,
но, видать, был масон многоумный Каро,
и ему удалась пентаграмма.

Был театр освещаем и ночью и днем,
и построен никак не иначе,
чтоб в Москве красоваться троянским конем,
и желать мессершмиттам удачи.

Если надо идти, так уж сразу ва-банк,
и придется выкладывать цену,
но зато без труда самолет или танк
на такую поместится сцену.

Что на сцене сплошная идет срамота,
так полны ликованием жмени,
а что в зале порой не слыхать ни черта,
так претензии все к Мельпомене.

...Огорченно стоит, не телясь, не мыча,
дочь Таганки и внучка Лубянки,
золотая звезда без шестого луча,
без винта и без орденской планки.

Над столицей снега разбросала пурга,
и, гримасой лицо исковеркав,
театральный пентакль растопырил рога
и готовит массовку берсерков.

Часовой, матерясь, досылает патрон,
наплевав на законы грамматик,
и под пули со сцены в пять разных сторон
оловянный уходит солдатик.

Он спешит уходящей эпохе вдогон,
одержимый недугом сугубым,
и угрюмо стоит портсигар-пентагон
металлическим цыкая зубом.

Все ничтожней судьба и все мельче петит,
и все громче грохочет железо,
и кончается время, и ветер свистит,
и все тише звучит Марсельеза.
Витковский

Театр теней

МИСТИКА ПЕТЕРБУРГСКОГО ВАЯНГА. РУССКИЙ ЛУНФАРДО*

Чем небо Питера – не ширма для ваянга?
К чему искать дворец, коль скоро есть мансарда?
Но все же голубец не перепутать с танго,
а суржик все-таки нисколько не лунфардо.

К царям приходит смерть: не то, чтобы незвана –
но каждый на Сенном опасен мужичонка.
...Парадный зал похож на сцену бангсавана**,
а свет прожектора похож на свет бленчонга***.

Канун войны в Крыму, а то немного раньше.
Переломился век, себя располовиня.
Но, с грустью думая о глупой Ленорманше,
на льве сторожевом всю ночь сидит графиня.

Бомбисты взрывами страну заколебали,
и даже Эрмитаж – совсем не ухоронка,
и остров Голодай – совсем не остров Бали,
и царские меха – совсем не ткань саронга.

И неприветлив край, хотя совсем несложен:
и дама на Морской совсем не каталанка,
и по Гороховой бредет Парфен Рогожин,
за ширму прячется и входит в роль даланга****.

И представляется досадно легендарным
всё что хранится здесь у вечности в корзине,
всё то, что некогда творилось на Столярном,
все то, что для царей насочинял Трезини.

И белый шум висит, и он бесперебоен.
Он – в белом Рождестве под белою омелой.
И ночью белою рыдает белый воин
о белой лошади и даме, тоже белой,

Мир улыбался здесь когда-то и кому-то,
великим мудрецам и дуракам набитым,
а на Конюшенной сиял трактир Демута
все больше становясь «Медведем» знаменитым.

Слетевши к озеру без имени, туда, где
замкнула Дудергоф петровская запруда,
на план империи в бериллах и смарагде
с державного герба смотрел орел Гаруда.

Здесь город – что уток, при нем река – основой,
и обыватели внимали временами
тому, как бардаки на улице Слоновой
тряслись, штурмуемы индийскими слонами.

...И двадцать первый век ничем не опорочит
легенды Лиговки и Невского проспекта,
где до сих пор живет и умирать не хочет
лунфардо Питера, душа социолекта.

Пусть все мы брошены в единую коробку
но там еще среда царит вполне жилая,
и тихо чифирят бездельники вприхлебку,
стакан, один на всех, по кругу посылая.

Лишь миг молчания – и вот опять с затакта
начавшись, рвется марш, и кружится арена.
Все изменяется, но длится без антракта
спектакль заявленный – триумф антропогена.


* Диалект Ла-Платы, «язык танго», особый «социолект». Одной из особенностей танго 1910—1920-х годов было широкое использование этого городского жаргона, который в основном состоял из иностранных вкраплений в испанский.
** малайская опера
*** лампа, подсвечивающая лампу ширмы ваянга
**** актер (кукольник) за ширмой ваянга
Витковский

Навеяло...

ПОЛЛИ АДЛЕР. МАДАМ НАВСЕГДА. 1943
(Маленькая ночная серенада)

Сколько бедную землю враги ни утюжь –
а народ нарождается снова и снова.
Потому и заглянем в полесскую глушь,
в христорадницкий штетл, в местечко Янóва.

...Ну не то, чтоб она родилась во дворце,
ну не то, чтоб мечтала о звездах на небе,
ну не то, чтоб училась в самом Егупце,
но читать и писать научилась у ребе.

То москаль, то хохол, то бульбаш, то цыган
шерудили в округе, с евреями ссорясь,
и подальше, в какой-нибудь там Мичиган,
отослал свою тохтерле папенька Моррис.

Что такое – еврейке оставить семью –
не поймешь, даже если большой юдофил ты.
Ей на время пришлось превратиться в швею,
а такая работа – совсем не гефилте.

Да еще мужики тут – то ниггер, то гой,
пусть бы трахался каждый со старой кухаркой.
Перл решила, что хочет дороги другой:
коль живешь средь ворон – как ворона и каркай.

Выбрать девочек – та же игра в поддавки:
все в порядке у женщины было со вкусом,
и голландца себе пригласила в дружки,
и голландец тот был ну никак не зулусом.

Тот голландец варил башмалу на спиртах,
предложил ей для дела в подарок забацать
то, чего не привидится даже в мечтах –
респектабельный дом этажей на пятнадцать.

Кто бы думал, что в жизни вот так пофартит?
Счастье рядом, так вот и хватай поживее.
В тот же миг кумт мит эсн а гройс аппетит:
а гекончете стала мадам на Бродвее.

Если пьянка пошла – отворяй погреба,
наливай, и хватайся за чье-нибудь пузо.
Учинила к тридцатому году судьба
кинофильму, достойную Марио Пьюзо.

Было Полли ворочать большие дела
не сложнее, чем стрелы таскать из колчана.
Выбирая защиту, она поняла:
Аль Капоне – фуфло против Лаки Лучано.

Сан-Хосе, Сан-Франциско, Майами, Детройт,
вы не смейте мадам наступать на мозоли,
а не то вам устроит она зисн тойт,
ибо девочки многое могут у Полли.

Коль военный бы чин полагался мадам,
так она бы тянула на чин генерала.
Восемь лет Аль-Капоне ходил по судам,
а она меньше месяца зекам стирала.

Словно главная в улье великом пчела,
раздающая мед, мы при этом отметим,
так нехило на свете она пожила
и на пенсию тихо ушла в сорок третьем.

В Калифорнии лето и яростный зной.
А мадам, подустав от привычной картины,
под пьянящие песни кукушки ночной
отлетает навеки в свои палестины.

*...Это время от разрушения Второго храма до создания Государства Израиль. Время галута - период гонимой и бездомной нации. Народ находился в рассеянии. Давид Бен-Гурион посвятил свои исследования теме “Ликвидация галута и возвращение в Израиль”, будто евреи всего мира сейчас немедленно бросятся в лоно нарождающегося государства. Он был социалист и романтик и верил в химеры. Этого не произошло. Но язык идиш был запрещен, а в городах ходили по улицам молодые люди и вслушивались в речи, которые вели меж собой евреи. Услышав народный язык, израильские бригадмильцы немедленно пресекали такое общение. Были запрещены театральные постановки на идиш, издание книг, концерты. Это был самый настоящий геноцид против людей, поверивших в свое спасение на родине. И проводился он со всей большевистской непоколебимостью.<...>
А на Второй авеню в Нью-Йорке работало 28 театров на языке идиш, два - на Бродвее, при этом каждый театр выпускал журнал на этом же языке, а всего в США выходило около 150 изданий на мамэ-лошн во главе с ежедневной газетой “Форвертс”, с которой в свое время сотрудничал Лев Давидович Троцкий. Эти издания непременно публиковали уроки английского для вновь прибывших, без них и еврейского театра трудно себе представить жизнь евреев Старого и Нового света, которые, неизменно перемешиваясь, жили в единой культуре идиша. Так что приезжая в Нью-Йорк “ из глубин Расеи”, пройдя под факелом свободы через остров Либерти, любой местечковый искатель счастья оказывался не в безъязыком пространстве, а в родной языковой среде, где ему как могли помогали быстрее освоиться на новых берегах.

Владимир Левин