Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

Витковский

Общее приглашение для тех, кто в Москве

Приглашаются москвичи и гости столицы.
23-го октября, в среду, в 19.30, в Булгаковском доме, по адресу: Большая Садовая 10 (вход во дворе, левое крыльцо) состоится творческий вечер:
ЕВГЕНИЙ ВИТКОВСКИЙ ЧИТАЕТ СТИХИ ПОСЛЕДНИХ ЛЕТ
Вход свободный.
Витковский

Новая книга

Zu seinem Geburtstag*

Долгожданные дни Земляного Быка.
Недоверчивый Койпер открыл Нереиду.
Лепешинская пляшет в Кремле гопака.
Будапешт раздавил ядовитую гниду.

Разделили Берлин – ну и дело с концом.
Генерал Абакумов пока что при деле.
На Таймыре уран называют свинцом.
Неизвестно за что пострадал Мурадели.

Говорят, что опять в Коста-Рике война.
Во Вьетнаме война, в Сомали и в Непале.
Дешевеют мука и конфеты «Весна»,
но при этом они из продажи пропали.

Нганасаны и чукчи оленей пасут.
Сочиняет Лаврентий расстрельные списки.
Самосуд над оркестром творит самосуд.
Дорожают ковры, дешевеют сосиски.

И в руинах живет перекатная голь,
и в палате сыпняк, и брюшной в коридоре,
и не хочет сдаваться великий де Голль,
и обрушился главный собор в Эквадоре.

Не желают цыгане стоять у станков
Не желают налоги платить молдаване.
И опять на трибуне сплошной Маленков.
И опять на экране сплошной Геловани.

И все так же рахат, и все так же лукум,
И все тот же чечен, и все та же чеченка,
И все так же танцует Тамара Ханум
И все тот же платочек терзает Шульженко.

Засвистел крысолов в жестяную дуду,
Заиграла коза на любимом баяне.
И завыли погибшие души в аду,
и зачали меня в Гудауте по пьяни.

И страна ожидает снижения цен,
и проводит сама же себя на мякине,
и летит погибающий мир в плейстоцен,
роговицу спасая от пепла Бикини.

Здесь: «Ему ко дню рождения» (нем.)
Витковский

Краудфандинг: издание книги "Град безначальный" продолжается.

AQUA GRAVIUS QUAM SANGUINE*

Сто сорок дней к Москве ползли войска,
и доползли до минус сорока.
Почти замерзло топливо в машинах.
Вершки идут войной на корешки.
Гудериан идет на Петушки,
и он не слышит криков петушиных.

Всего-то нужно, Господи прости,
не дать врагам копыта унести,
сломать рога и оборвать стрекала, –
трясет Москву, она почти в кольце,
и все решат четыре дня в Ельце,
и через месяц будем у Байкала.

Еще не вылез русский грамотей
ни из курной избы, ни из лаптей,
не протрезвел от пьяного угара,
рабы ничем не лучше, чем вожди,
пусть даже Ниагара впереди –
германцу по колено Ниагара.

Неодолим судьбы круговорот:
впустую хорохорится банкрот;
проторговался, ну так и закройся.
Всем недовольным лучше околеть,
поскольку никому не одолеть
висящего в зените хакенкройца.

Но не желает видеть бог войны,
сломавшегося льда реки Дубны,
проснувшейся под черными волнами,
стены воды, что рушится во тьму, –
и не сулит победы никому
громада рукотворного цунами.

Изгоя переборет ли изгой?
В сторонку отложив на час-другой
заботу крестьянах и цыганах,
смыкаются две линии врагов:
идет война приемышей богов
с племянниками идолищ поганых.

Вода хранит от пламени Москву,
не удержаться танку на плаву,
ему не хватит ярости звериной,
не выполнить ему наказ вождя,
и в ледяную бездну уходя
ему не притвориться субмариной.

Нет очевидцев, и не нужен штраф,
наказан будет всякий, кто неправ,
и правый не избегнет наказанья,
не будут разбираться господа,
что в этой жизни кровь, и что вода,
и что такое – точка замерзанья.

Открыты шлюзы, вывернут бетон,
хохочет сухопутный Посейдон,
обрушилась небесная секира,
война до кульминации дошла
и гордого германского орла
уже склевал двуглавый голубь мира.

*Вода страшнее чем кровь (лат.)
Витковский

Краудфандинг: издание книги "Град безначальный"

Подробнее см. пост от 24 августа.
из 50 экземпляров, выделенных издательством на подписку, оплачено 18

ЛИРИКА ДВУХ СТОЛИЦ

Тянется пятидесятый псалом,
еле мерцает лампада.
Перекрестились под острым углом
два Александровских сада.

Кружатся призраки двух городов,
кружатся в мыслях и датах
вальс петербургских двадцатых годов,
вальс москворецких тридцатых.

Ветер колеблет листву и траву,
и проступает ложбинка,
та, по которой неспешно в Неву
перетекает Неглинка.

Тени и света немая игра,
приоткрывается взору
то, как по Яузе ботик Петра
переплывает в Ижору.

Это два вечных небесных ковша,
это земная туманность,
это не то, чего просит душа,
это бессмертная данность.

Можно стремиться вперед или вспять,
можно застынуть угрюмо,
можно столицы местами менять –
не изменяется сумма.

Вот и рассвет, просыпаться невмочь,
и наблюдаешь воочью,
как завершилась московская ночь
питерской белою ночью.

Память неверная, стершийся след,
временность и запоздалость –
то, чего не было, то, чего нет,
что между строчек осталось.

Белая ночь обошла пустыри,
небо курится нагое.
Две повстречавшихся в небе зари
движутся на Бологое.



СОРОКОВИНЫ. ТРОПАРЬ ИОАННА ВОИНА.

Под Малой Бронной, то ли под Большой,
в неисследимой части подземелья,
в идиллии спокойствует душой
москвич до своего шестинеделья.

Тут просто так не вытолкнут во мглу,
тут половой умеет расстараться:
он пригласит к особому столу
рогожского купца-старообрядца.

В Лаврушинском, в старинных Кадашах,
ни рюмки, ни чернушки не понюхав,
уставший размышлять о барышах,
сидит чаеторговец Остроухов.

У Пушечной, в Звонарской слободе,
свои сороковины отмечая,
Василий Абрикосов при звезде
сидит у девяностой пары чая.

От Божедомки в десяти шагах
сидит какой-то прапорщик казачий,
и ясно, он совсем не при деньгах,
но тут отпустят в долг и без отдачи.

В подвале, что устроил Поляков,
порой, а по субботам постоянно,
не менее как десять стариков
торжественно творят обряд миньяна.

А в кабинете где-то под Щипком,
там, где совсем иная катакомба,
у стойки над французским коньяком,
на морду – точный лейтенант Коломбо.

Понятно, каждый хочет неспроста
перед путем последним глянуть в кружку:
загробный мир Кузнецкого моста
обжорствует на полную катушку.

А если кто-то вовсе на бобах
так отведут, душевно погуторив,
под Горлов, где такой Ауэрбах –
что окосел бы Аполлон Григорьев.

Минуту света, провожая в путь,
скорбящим дарит византийский воин
чтоб было что еще припомянуть
тем, кто о чем-то вспоминать достоин.

Здесь и князей великих, и сирот,
архонтов разогнав по караулкам,
любовно провожают до ворот
устроенных под Мертвым переулком.

И так от Рождества до Рождества,
верна установлениям царёвым,
блаженствует подземная Москва
под Лиховым, Калашным, Живарёвым.



МОСКВА ЦЫГАНСКАЯ

Колесо говорит, что оно колесо.
Если сломано – брось, потому как не жалко.
По-российски – зачем, по-цыгански – палсо:
на подобный вопрос не ответит гадалка.

И куда они шли, и откуда пришли?
Улетают века, как по ветру полова.
Притащились они из валашской земли
крепостными хористами графа Орлова.

Но едва ль не тоскует душа на цепи,
да и сердце покою нисколько не радо.
Что привычней цыгану: скитаться в степи,
или петь в «Мавритании» и в «Эльдорадо»?

Только, гордость порою в рукав запихав,
ты посмотришь в отчаянье в омут разверстый,
и, с тоскою подумавши «мерав те хав»*,
невзначай для гадже запоешь «шел мэ версты».

…Не страхует Россия от вечных невзгод,
окажись ты хоть знатной, хоть подлой породы.
Наплевать было им на семнадцатый год,
но ничуть не плевать на тридцатые годы.

Тех, которых в Москву притащил Соколов
поприжала держава в правах и привычках:
мужикам разрешили луженье котлов,
запретили гадалкам гадать в электричках.

В Уголке у цыган, не слыхать скрипачей;
порастает былое соленою коркой.
Позабыли о радости черных очей
две Грузинки с Медынкою и Живодеркой.

Если отдано всё, что получишь взамен?
То, что дьяволу отдано, – нужно ли Богу?
И цыганам оставили только «Ромен»,
как евреям – всего лишь одну синагогу.

И кибитка, и сердце сгорели дотла,
две гитары печально подводят итоги,
«Шел мэ версты» допеты, тропа довела
до десятой версты Ярославской дороги.

Плюнь державе в глаза – ей что Божья роса,
улетает она, не следя за орбитой,
и не знает, что табор ушел в небеса.
и не слышно аккорда гитары разбитой.

*хочу есть (цыг)



МОСКВА-ВАВИЛОН

Москвабург, Москватаун, Москвабад, Москваштадт,
жестяные поляны, бетонные чащи,
перевалочный пункт человеческих стад,
эдак тысячу лет над болотом торчащий.

Угасающий дух, ослабевшая плоть,
друг на друга вслепую ползущие строчки,
предпоследние таты, последняя водь,
камчадалки, тувинки, нанайки, орочки.

Воздух осени горькой печалью набряк.
темносерое облако смотрится в речку.
Враскорячку стоит в подворотне каряк,
прижимая к стене молодую керечку.

В этих каменных джунглях, в кирпичной тайге,
скороходы безноги, гимнасты горбаты,
бесполезные гривны, таньга и тенге
превращаются в нищие кьяты и баты.

Здесь бобовый король триста лет на бобах,
на трибуне оратор теряет здоровье,
на армянском базаре опять Карабах,
на абхазском базаре опять Приднестровье.

Не понять, что за действо народы творят,
безнадежно зенит и надир перепутав,
сговорившись, эвенк, тофалар и бурят
бьют селькупов, долган, алеутов, якутов.

На молитву становятся перс и таджик,
по проспектам шагают татарские рати
и все чаще звучит то узбекский язык,
то вьетнамский язык, то язык гуджарати.

Растаман растопырил туманный карман:
то, что есть, то и есть, никакого секрета,
а туркмен деловито готовит саман
для постройки мечети, не то минарета.

От подобной картины взрывается мозг
здесь разлука привычна, а встреча случайна,
и дымит анашою дощатый киоск
где торчит бородища последнего айна.

Мусульманами полон подвал и чердак,
у любого наган, у любого дубина,
и творится намаз, и творится бардак.
Дайте визу в Москву: надоела чужбина.



ЧЕРНЫЙ МАШИНИСТ

Хоть борись, хоть совсем обойдись без борьбы,
и последнюю лошадь отдай коногонам.
Надвигается поезд из темной трубы
и смыкается тьма за последним вагоном.

Он летит, будто вызов незримым войскам,
будто кобра, качаясь в мучительном танце,
капюшоном скребя по глухим потолкам
на обычную схему не вписанных станций.

Как летучий голландец, немой и слепой,
как фрегат, погасивший огни бортовые,
этот поезд, наполненный темной толпой,
противусолонь топчет пути кольцевые.

То ли тысячу дней, то ли тысячу лет
он ползет, на безглазую нежить похожий,
и в потертую черную робу одет
совершенно седой машинист чернокожий.

Чуть заметное пламя мерцает внутри,
пассажиры молчат, обреченно расслабясь,
по масонскому знаку на каждой двери,
и в оконных просветах дымится канабис.

Бесконечная ночь тяжелее свинца,
и куда непрозрачней надгробного флёра.
А в вагоне качаются три мертвеца –
престарелый кондуктор и два контролёра.

Этот поезд кружит от начала веков
ибо полон подарков, никем не просимых,
на вагон там по сорок латышских стрелков
при восьми лошадях и при верных максимах.

Сквозь туннели ползет, по кривой унося
то, чего никогда не потерпит прямая.
В этом поезде едет пожалуй что вся
так сказать, пятьдесят, извините, восьмая.

В этом поезде в бездну спешат на футбол,
только некому думать сейчас о футболе
в том вагоне, где кровью забрызганный пол
представляет собой Куликовское поле.

Темнота и туман, и колёса стучат,
и струится дымок догорающей травки,
каковую привез из республики Чад
машинист, что пошел в мертвецы на полставки.

Не мечтает страна о царе под горой
только смотрит, застывши, на черного змея,
и рыдает униженный бог Метрострой
самого же себя уберечь не умея.

Растворяется мир в конопляном дыму.
Тишина, обступая, грохочет набатом.
И уносится поезд в кромешную тьму,
чтоб пропасть на последнем кольце тридевятом.
Витковский

Проблемы москвича в четвертом поколении

МОСКВА-ВАВИЛОН.

Москвабург, Москватаун, Москвабад, Москваштадт,
жестяные поляны, бетонные чащи,
перевалочный пункт человеческих стад,
эдак тысячу лет над болотом торчащий.

Угасающий дух, ослабевшая плоть,
друг на друга вслепую ползущие строчки,
предпоследние таты, последняя водь,
камчадалки, тувинки, нанайки, орочки.

Воздух осени горькой печалью набряк.
темносерое облако смотрится в речку.
Враскорячку стоит в подворотне каряк,
прижимая к стене молодую керечку.

В этих каменных джунглях, в кирпичной тайге,
скороходы безноги, гимнасты горбаты,
бесполезные гривны, таньга и тенге
превращаются в нищие кьяты и баты.

Здесь бобовый король триста лет на бобах,
на трибуне оратор теряет здоровье,
на армянском базаре опять Карабах,
на абхазском базаре опять Приднестровье.

Не понять, что за действо народы творят,
безнадежно зенит и надир перепутав,
сговорившись, эвенк, тофалар и бурят
бьют селькупов, долган, алеутов, якутов.

На молитву становятся перс и таджик,
по проспектам шагают татарские рати
и все чаще звучит то узбекский язык,
то вьетнамский язык, то язык гуджарати.

Растаман распахнул наркоманский карман
то, что есть, то и есть, никакого секрета,
а туркмен деловито готовит саман
для постройки мечети, не то минарета.

От подобной картины взрывается мозг
здесь разлука привычна, а встреча случайна,
и дымит анашою дощатый киоск
где торчит бородища последнего айна.

Мусульманами полон подвал и чердак,
у любого наган, у любого дубина,
и творится намаз, и творится бардак.
Дайте визу в Москву: надоела чужбина.
Витковский

Еще один Реквием

МОСКВА ВИНТАЖНАЯ. БЛОШИНЫЙ РЫНОК

Кочующее царство барахла,
приют китайца турка и хохла,
кому капуста, а кому морковка.
Здесь никого не выгонят взашей,
коты ни крыс не ловят, ни мышей,
и ржавчиной покрылась мышеловка.

Не стоит здесь подковывать блоху,
отнюдь не надо объяснять лоху,
что кармазин дороже драдедама,
и даже первый парень на селе
не должен понимать, что на столе
не туз червей, а пиковая дама.

Второго и десятого числа
весь день торчит девица без весла
и ждет не то рублей, не то дублонов,
копаются десятки москалей
среди ее убогих штабелей,
и верят – тут Малевич и Филонов.

За нею ждут судьбы в одном ряду
тезаурусы хинди и урду,
велосипеда гоночного остов,
неведомых записок том шестой,
аквариум без рыбки золотой
без макроподов и вуалехвостов

Толкучий рынок, вечный вернисаж,
и не поймешь, где ретро, где винтаж,
где лучше: в кресле или на диване;
давай не привередничай, мон шер,
купи себе декантер и торшер,
и выпей за здоровье дяди Вани.

Воспоминанья старых Казанов,
коробка орденов и семь слонов,
Тиль Уленшпигель парой к Дон-Кихоту,
стрелялка кольта – грозный дар небес,
и монтекристо, и смуглянка бесс
то, с чем никто не ходит на охоту.

История творит шемякин суд:
раскупят все, что только принесут,
все спицы от пропавшей колесницы,
весь ум глупца, всю совесть подлеца,
и дырку от сатурнова кольца,
и суп харчо из минус единицы.

Бессмыслица, абсурд, галиматья,
мир забытья и мир небытия,
империя без скипетра и трона,
струящихся веков холодный душ
развал умов и барахолка душ
ресепшен перед пристанью Харона.

Подходит ночь, прилавки все бедней,
в сокровищнице духов и теней
не отыскалась золотая жила,
и круглый год над грустным барахлом
гремит сто восемнадцатый псалом,
и отпевает все, что отслужило.
Витковский

Цикл окончен

МОСКВА ГРУЗИНСКАЯ

Тут народностей сотня, а, может, и две:
иногда будто на смех, порой будто на спор,
и за тысячу лет накопилось в Москве
офигенное множество разных диаспор.

Путь истории был омерзительно прям,
параллель не желала служить вертикали,
и пришлось поселиться грузинским царям
в той стране, где никто не слыхал о хинкали.

То ль на счастье, а то ли, скорей, на беду,
неудобный подарок Москва получила:
водворился царевич в Охотном ряду
но преставился ранее папы Арчила.

Вряд ли надо те годы добром поминать,
но, хлебнувши однажды османского лиха,
преспокойно могла карталинская знать
созерцать, как струится река Кабаниха.

Пусть в столице звучала грузинская речь,
но всерьез утверждал многомудрый Языков:
заграницею может Москва пренебречь
и не надо стране чужеземных языков.

Только этим не надо пугать москаля,
снег хулить прошлогодний и дождик вчерашний,
триста лет благородные башни Кремля
на мешали дивиться на сванские башни.

Ведь Москва постояльцу подставит плечо,
не жалея последних штанов и камзола,
и на праздники станет готовить харчо
и газету читать под названием «Брдзола»

…Над священным Байкалом свистит баргузин,
в вековую тайгу убегают монахи.
На Москве воцарился чудесный грузин,
и заставил Лубянку готовить чанахи.

И пожар бушевал, и ярился потоп,
абсолютный бардак на земле и на небе,
вот и нет оснований для супр и хехроб,и
и за ними приходится ехать в Сванеби.

Опустели марани, отставлен стакан,
и кунаки пасут на далеком Кавказе
четырех лебедей, что станцуют канкан,
сообщая стране о чуме и проказе.

Нет дороги в страну золотого руна,
пусть живет, как живет, и гордится удачей,
и не надо роптать, что допита до дна
бесполезная чаша с горчайшею чачей.
Витковский

Очередное

МОСКВА ЦЫГАНСКАЯ

Колесо говорит, что оно колесо.
Если сломано – брось, потому как не жалко.
По-российски – зачем, по-цыгански – палсо:
на подобный вопрос не ответит гадалка.

И куда они шли, и откуда пришли?
Улетают века, как по ветру полова.
Притащились они из валашской земли
крепостными хористами графа Орлова.

Но едва ль не тоскует душа на цепи,
да и сердце покою нисколько не радо.
Что привычней цыгану: скитаться в степи,
или петь в «Мавритании» и в «Эльдорадо»?

Только, гордость порою в рукав запихав,
ты посмотришь в отчаянье в омут разверстый,
и внезапно подумавши «мерав те хав»*,
невзначай для гадже запоешь «шел мэ версты».

…Не страхует Россия от вечных невзгод,
окажись ты хоть знатной, хоть подлой породы.
Наплевать было им на семнадцатый год
но ничуть не плевать на тридцатые годы.

Тех, которых в Москву притащил Соколов
Поприжала держава в правах и привычках:
мужикам разрешили луженье котлов,
запретили гадалкам гадать в электричках.

В Уголке у цыган, не слыхать скрипачей;
порастает былое соленою коркой.
Позабыли о радости черных очей
две Грузинки с Медынкою и Живодеркой.

Если отдано всё, что получишь взамен?
То, что дьяволу отдано, - нужно ли Богу?
И цыганам оставили только «Ромен»,
как евреям – всего лишь одну синагогу.

И кибитка, и сердце сгорели дотла,
две гитары печально подводят итоги,
«Шел мэ версты» допеты, тропа довела
до десятой версты Ярославской дороги

Плюнь державе в глаза – ей что Божья роса,
улетает она, не следя за орбитой
и не знает, что табор ушел в небеса.
и не слышно аккорда гитары разбитой.

* хочу есть (цыг.)
Витковский

Нетолерантное

МОСКВА ПОЛОУМНАЯ. МАЙ 1915

Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал.
Илья Эренбург

Империя неспешно шла ко дну.
Царь Николай проигрывал войну.
Похмелье и восторг в одном флаконе:
на свет явился город Петроград,
и поскакали к черту на парад
толпой с посольства сброшенные кони.

И вскоре до Кремля доплыл паром,
народу дали право на погром,
на спирт, пускай без права на закуску,
сошлась толпа Степанов и Гаврил,
а тот, кто по-немецки говорил,
садился на три месяца в кутузку.

Немедля затрещали черепа;
косая пролетарская толпа
недолго выбирала атамана,
и вскоре на Кузнецком, дребезжа,
с четвертого летели этажа
рояли в магазине Циммермана.

Не показавши носа из норы,
потомок чистокровной немчуры,
и вовсе ни про что не знав, не ведав,
Юсупов оставался глух и нем,
когда громили фабрику Эйнем,
когда топили всяких разных шведов.

Не змею уподоблен, но ужу,
кляня под хвост попавшую вожжу,
народных настроений не прощупав,
ни мысли не имея в голове,
примерно три недели на Москве
царил снохолюбивый князь Юсупов

Счастливых лиц кругом – невпроворот.
Всего-то и потребовал народ,
чтоб немцы на Камчатку убирались.
Начальство охраняло статус кво,
желая, чтоб в России никого
не оскорбляло “Ruβland über alles”.

Семиты уцелели, лишь барон
огреб за титул небольшой урон,
хоть быть могло куда пренеприятней,
но, воплотив еврейский страшный сон
спустив штаны, издатель Левинсон
стоял среди своей скоропечатни.

А что такого? Ведь всего три дня
в столице шла веселая резня,
кого прибили, так, видать, за дело,
и, сколько воду в ступе ни толки,
за эти, извините, пустяки
вояке настоящему влетело.

…История копала котлован,
в который раз дуванила дуван
страна блинов, икры и кулебяки;
все тот же продолжался карнавал,
пусть Эренбург еще не завывал
на всю страну, какие немцы бяки.

Да все течет, конечно, все течет,
и варианты все наперечет.
Опять народы морду бьют друг другу,
в столице жар, и холод, и озноб,
гремят куранты братьев Бутеноп
и движется история по кругу.
Витковский

Из книги "Град безначальный"

СТРУФИАН. 1864

В гербе страны – двуглавый конь в пальто,
сидящий на зазубренном заборе.
Непогребенный Неизвестно Кто
три дня лежал в Архангельском соборе.

Его сюда доставили с трудом,
обернутого желтою рубахой,
из города, где высился дурдом
над речкою Большою Черепахой.

Нередко наилучшему уму
не отличить комедий от трагедий.
Ищи теперь в веках того Кузьму,
что по-отцовски звал сыночка Федей.

Считал ли он, что все кругом враги,
и лучше будет их казнить заране,
и собирался ль вымыть сапоги
в каком-нибудь Индийском океане?

Кто для него устроил водевиль,
кто требовал того, чтоб он отрекся?
И был ли у него второй Яшвиль,
специалист по части апоплексий?

Поди сынка такого узаконь –
вмиг зашипит гадюка подколодна.
Но на Руси могуч двуглавый конь,
и волен царь считаться кем угодно.

Бегут, бегут бубновые тузы,
из Таганрога в горку и под горку,
чтоб в городе татарского мурзы
однажды угодить в большую порку.

Поди теперь молву утихомирь.
Любой сгодится образ для кивота,
и Неизвестно Что ушло в Сибирь
во имя искупления чего-то.

Шли слухи меж гиббонов и макак,
экспромт не отличался от экспромта,
и умножалось неизвестно как
сказание про что-то и о чем-то.

Что делать – трон достался племяшу.
Однако продолжать я не рискую:
весьма боюсь, что тайну разглашу,
притом еще хотел бы знать – какую.

Куда спокойней, право, для меня,
плевать в поток времен быстробегущий.
наследие двуглавого коня:
бессмертный оттиск на кофейной гуще.

Кимвалами гремит антропофаг,
не отличая форте от пиано
И в вечность уплывает саркофаг
величественной тайны струфиана.