Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Прощальный танец

Уже давно совсем темно
почти что пуст шинок;
клиент почти допил вино,
и вовсе одинок;
пьянчуга улизнуть решит
под шарканье метлы,
когда хозяин поспешит
перевернуть столы.

Вспотевшим за день господам
уже не до затей;
никем не снятые мадам
уже не ждут гостей;
и в горле высохшем першит,
и все невеселы,
и грустно, что шинкарь спешит
перевернуть столы.

И вот, печальный мой собрат,
я чувствую нутром,
что я сегодня был бы рад
побыть святым Петром.
Я долго угощал бы вас,
и не спешил отнюдь,
боясь, что кто-то даст приказ
столы перевернуть.

1945
Витковский

Теодор Крамер: самые ранние стихи из опубликованных

Тех, кто следит за этой работой, предупреждаю: столь странное произведение у Крамера - единственное.
По крайней мере из того, что опубликовано. Датируется цикл 1925 годом, когда автору было 28 лет. Более ранние стихи Крамера то ли уничтожены, то ли хранители архива не решаются их печатать, дабы не разрушить цельный образ поэта.
Опубликован цикл только в 1985 году, им открывается второй том собрания сочинений Крамера.
Поскольку объем мною сделанных из него переводов уже подошел к рубежу в 4 тысячи строк, я решил перевести и это.

Теодор Крамер
(1897-1958)

Чума

I

Под черными полотнищами, барки
томятся без команды на борту.
Белеет форт, сияет полдень жаркий,
нечистый дым уходит в высоту.

Тарантулы взамен плодов на сучьях
смоковниц изнывают от жары,
трещат цикады средь кустов колючих
угрюмо ржут понурые одры.

Сидит ресниц лишенная неясыть,
глядит на мертвый город свысока,
и так легко бубонам опоясать
нагую грудь чумного бедняка.

II

Звонят колокола, гудит больница,
гнилая хворь сгущает духоту.
болящий люд на лестницах теснится,
где Смерть с косой застыла на посту.

Чума в морщинах прячется в затишек,
где мрак и сырость хуже, чем в аду,
и где торчат бубоны из подмышек
у женщин, умирающих в бреду.

Жжет ладан служка, в суеверном страхе
гоня заразу от больничных врат,
больным выносят теплый хлеб монахи,
в расставленные миски льют обрат.

III

Дворы пустые заросли пасленом,
уже никто и не идет к врачу.
Хворающие к язвам воспаленным
прикладывают жаб и пьют мочу.

Друг друга сыну и отцу не жалко,
священники – и те полумертвы,
ни хора больше нет, ни катафалка,
безумцы лечь спешат в чумные рвы.

Уста юнцов черны от териака,
они бегут в венках из тубероз,
спасаясь от разверзшегося мрака.
Дома пусты, и все идет вразнос.

IV

Поднявши капюшоны на затылки,
по улицам шагают сторожа.
Целебный кориандр чадит в коптилке,
в зеленом свете фонарей дрожа.

Кидают камни в окна; есть причина:
найти того, в ком теплится душа.
Вот перед ними жертва: старичина
сидит, в камине пепел вороша.

Его прикончив, ищут цель другую,
бредут сквозь темноту по-воровски,
и, девушку схватив, ей в грудь нагую
клопиные вонзают хоботки.

V

Монахиня с безумием во взорах
ждет вечера, забывши все стыды,
ее томят бубоны, на которых
от шпанских мушек ясные следы.

Когда сгустится тьма над небосклоном,
придет любовник юный в третий раз,
чтоб овладеть ее душистым лоном,
надолго погрузить ее в экстаз.

И, расточая хладное сиянье,
прошепчет он у страсти на краю:
«Дарит чума заветное слиянье
намного раньше, нежели в раю».

VI

Бичевщики проходят стадом серым,
прикованным к молитвам и бичам;
отрадно извиваться изуверам,
хлестать бичом по собственным плечам.

Юрод вздымает руки к небосводу,
и молит, вырываясь толпы,
чтоб дал Господь прощение народу,
коль обманули сей народ попы;

Кричит: «Пребудьте в пляске неустанны,
Святому Виту слава и почет!
Пусть под бичом осыплются каштаны,
Всевышний их с любовью испечет».


VII

Колосьям жатва даже и не снится
поля застыли в духоте гнилой.
Бредет по тропке сельская юница
прочь от гусей к твердыне над скалой.

Нетопыри пищат, и ночь тлетворна,
зеркальный зал торжественно высок.
Она лущит гранатовые зерна
для трапезы готовя алый сок.

Она хозяйкой в доме станет вскоре,
владычицей полей и крепостей.
Она кружится в свадебном уборе
и горько плачет, ибо нет гостей.

VIII

Об отошедших в лучший мир монахах
радел могильный инок, сколько мог.
Вот-вот услышит он зловещий запах
и сам себя внесет в мартиролог.

От синагоги дым на три квартала,
расплата с теми, кто призвал чуму.
Старик берет пергамент, и устало
рисует бесов, снящихся ему.

Плащи, отрепья, шлемы и плюмажи
в одну и ту же цепь вовлечены.
Для всех звенит коса одна и та же.
ей наплевать на званья и чины.

IX

Но даже смерть должна угомониться,
допита чаша горести чумной,
поля пусты, осыпалась пшеница,
из моря всходит ужас ледяной.

Роняет небо ледяные крошки,
и те, кто дальше жить осуждены,
с трудом вставая, покидают лёжки,
стесняясь худобы и седины.

Изгнанники домой бредут бездумно,
туда, где ждут работа и ночлег.
Изломан плуг, заплыли грязью гумна.
И сгнили пугала, и выпал снег.

X

Истории зловещая частица,
плясунья безобразная, чума,
вовеки нам с тобой не расплатиться
за все опустошенные дома.

Хозяйничая, буйствуя, зверея,
безумствуя, лютуя и губя,
неслась, как хоризантская хорея,
престолы подминая под себя.

Бичевщиков кровавая забава
пришла к закономерному концу,
чтоб человек, не мудрствуя лукаво,
остаться с Богом мог лицом к лицу.

1925
Витковский

Боржомская рапсодия

Если есть боржом, то ради бога
дайте мне бутылочку боржома.
Александр Галич. На сопках Маньчжурии

Рыба запела, и рак на горе
свистнул, мерзавец губастый.
Сохнет моча на текинском ковре.
Склеены гордые ласты.

Не до уборки, и не до ковра.
Поздно командовать почкам.
Вождь не потребовал нынче с утра
чая с лимонным кружочком.

Вот и заботься о благе чужом.
празднуют подлые твари:
то ли мышьяк намешали в боржом,
то ли плеснули кураре.

Пот ледяной застывает на лбу.
Колики, черная рвота.
То, что владыка еще не гробу,
вряд ли волнует кого-то.

Камнем империю тянет ко дну
взор повелителя жалкий.
Право, смешно, что спасает страну
горький глоток минералки.

Маршал в пенсне, в исступленье придя,
гонит из комнаты свиту:
не беспокойте, мерзавцы, вождя:
выспаться дайте джигиту!

Только джигит подавился ежом.
Карлик пришил великана.
Только пропал недопитый боржом –
и не отыщешь стакана.

Горечь боржома, спасибо тебе!
Падают пеший и конник,
и завывает труба на Трубе,
гордость и блеск кинохроник.

Только б закончился чертов балет,
только б дождаться финала,
и не видать бы три тысячи лет
этого киножурнала.

Более нет ни тропы, ни пути.
Ширится бездна, вспузырясь.
Рыба, не рыпайся, рак не свисти.
Не просыпайся, Озирис.
Витковский

Еще из "Ладьи дураков"

АПОФЕОЗ ДВАДЦАТЫХ

Как странно размышлять о тех годах,
о серых и голодных городах,
о датах полнолуний и затмений,
о пасюках, скребущихся в душе,
о на уши навешанной лапше,
о том, что нет ни бога, ни пельменей.

Еще и те, кто был в своем уме
считали, что вот-вот конец чуме,
что через месяц рухнет сигуранца,
и в каждый рот вернется бутерброд,
и обожал читающий народ
Есенина и Менделя Маранца.

Как паутина, ширилась впотьмах
разруха и в сортирах и в умах
и думал тот, кто попадал на нары
что Сан-Томе и острова Рюкю,
и ливры, и пиастры, и экю
придумали Дюма и Буссенары.

Почти без опасений москвичи
святить носили в церковь куличи,
но черти в Кремль приволокли Уэллса,
исчезли напрочь ситец и поплин,
зато спустился с неба Цеппелин,
и Станиславский никуда не делся.

И не припомнить было бы грешно
таксомоторы фабрики «Рено»,
зарплату, сокращаемую вдвое,
игру то в преферанс, то в дурака,
безбожников, стоящих у станка,
и Мэри Пикфорд, спящую в «Савое».

Хранятся там, как мошки в янтаре
тоска о том, что было при царе,
гвоздем в мозги вбиваемая лажа,
полночные радения в чека,
червонцы, что летели с потолка
и будущая гибель Эрмитажа.

Искать в те годы было бы вотще
хоть что-то благородное в борще,
но в мире телогреек и авосек
видны доселе и пайковый жмых,
и рыковка, и съезд глухонемых,
и Алексей Турбин, и Лариосик.

Хотя уже кончался перекур,
в ощипанной державе дохлых кур
гремели то Гардель, то чижик-пыжик,
медведицы брели в сосновый бор
и рос неразбираемый забор
спасающих народ заборных книжек.

Не то, что спьяну, а скорей со зла
с трудом сквозь эти годы проползла
ввязавшаяся в действо шутовское
страна детей, забывших про отцов,
империя святых и подлецов,
не ведавшая, что она такое.
Витковский

Краудфандинг: издание книги "Град безначальный" продолжается.

AQUA GRAVIUS QUAM SANGUINE*

Сто сорок дней к Москве ползли войска,
и доползли до минус сорока.
Почти замерзло топливо в машинах.
Вершки идут войной на корешки.
Гудериан идет на Петушки,
и он не слышит криков петушиных.

Всего-то нужно, Господи прости,
не дать врагам копыта унести,
сломать рога и оборвать стрекала, –
трясет Москву, она почти в кольце,
и все решат четыре дня в Ельце,
и через месяц будем у Байкала.

Еще не вылез русский грамотей
ни из курной избы, ни из лаптей,
не протрезвел от пьяного угара,
рабы ничем не лучше, чем вожди,
пусть даже Ниагара впереди –
германцу по колено Ниагара.

Неодолим судьбы круговорот:
впустую хорохорится банкрот;
проторговался, ну так и закройся.
Всем недовольным лучше околеть,
поскольку никому не одолеть
висящего в зените хакенкройца.

Но не желает видеть бог войны,
сломавшегося льда реки Дубны,
проснувшейся под черными волнами,
стены воды, что рушится во тьму, –
и не сулит победы никому
громада рукотворного цунами.

Изгоя переборет ли изгой?
В сторонку отложив на час-другой
заботу крестьянах и цыганах,
смыкаются две линии врагов:
идет война приемышей богов
с племянниками идолищ поганых.

Вода хранит от пламени Москву,
не удержаться танку на плаву,
ему не хватит ярости звериной,
не выполнить ему наказ вождя,
и в ледяную бездну уходя
ему не притвориться субмариной.

Нет очевидцев, и не нужен штраф,
наказан будет всякий, кто неправ,
и правый не избегнет наказанья,
не будут разбираться господа,
что в этой жизни кровь, и что вода,
и что такое – точка замерзанья.

Открыты шлюзы, вывернут бетон,
хохочет сухопутный Посейдон,
обрушилась небесная секира,
война до кульминации дошла
и гордого германского орла
уже склевал двуглавый голубь мира.

*Вода страшнее чем кровь (лат.)
Витковский

Попытка войти в новую страну

Эган О’Рахилли
(ок.1670-1726)

Сапожки

1

Я стал владельцем княжеского дара,
Какого не сыскать дороже:
Мне вручена изысканная пара
Сапожек из испанской кожи.

2

Сапожки – образец работы чудной,
Сапожки – наилучшей моды,
Сапожки – средство от беды простудной,
Сапожки – для любой погоды.

3

Сапожки – красота носка и пятки,
Сапожки – для стопы услада,
Сапожки – без царапины, без складки,
Сапожки – словом, то, что надо.

4

Сапожки, мне подаренные ныне,
Сапожки, что умело сшиты
Из кожи той коровы, что в пустыне
Гигант стерег многоочитый.

5

Но Феб, чья страсть вовек не утолится,
Принудил Кадма к дерзкой краже,
И в темноте прекрасная телица
Ушла из-под надзора стражи.

6

Сапожки из наимягчайшей кожи,
Шедевр искусства настоящий,
На холоде настолько же пригожий,
Насколько на жаре палящей.

7

Иглы сапожной нет другой на свете
Что нитью их скрепила туго;
Ее, как выкуп, Туйреновы дети,
Доставили для бога Луга.

8

Таких сапожек не нашлось в наследстве
Стрелой сраженного Ахилла;
Утрата их сильней всех прочих бедствий
Аяксу разум помутила.

9

Рать мастеров, творя сапожки эти,
Отнюдь с работой не спешила;
Ушло в подземной кузне семь столетий
У демонов на ковку шила.

10

Стигийской коноплей разжившись черной,
Скрутили нить три мастерицы
Ее скрепили силой чудотворной:
Не разорвать, как говорится.

11

Берег их Дарий, как зеницу ока,
Но македонец отобрал их,
Великий Цезарь был убит жестоко
Из-за сапожек небывалых.

12

Из-за сапожек у богов в обычай
Вошло войной грозить друг другу;
Их числил Красный Дерг своей добычей,
И завещал их Балор Лугу.

13

Их в замке Сэнви сиды сохранили,
Они у Ивиль обитали,
Они чужды и сырости, и гнили:
И вот они моими стали.

14

Великий Домнал, вождь, герой любезный,
Сын Кахала, известный всюду:
Сапожки, дар его многополезный
Носить с почтением я буду.

15

Они – спасенье от беды падучей,
От астмы и от прочих хворей,
Они предотвратят несчастный случай,
Смягчат отчаянье и горе.

16

Могучий Оскар, баловень удачи,
Их получить хотел упорно,
Из всей Фианы славный наипаче,
За них боролся Голл Мак Морна.

17

Искали их Кухулин и Ку Рои:
О том не счесть известий верных,
Их Медб найти пыталась, и герои
Ниал Глундуб и Конал Кернах.

18

При Клонтарфе для Дунлайнга Второго
В бою сгодилась эта пара,
Будь Мурхад в ней, – глядишь, не так сурова
Была б назначенная кара.

19

Средь знати Кашела блистает ярко
Блюдущий древние обеты
Муж, удостоивший меня подарка –
Сапожек тех, что здесь воспеты.

20

Давным-давно средь англичан живущий,
Но, чуждых нравов не изведав,
Средь пошлости заморской только пуще
Он наших чтит отцов и дедов.

21

Гостеприимец, ласковый к поэтам,
Сомненьям чуждый и порокам,
Благой философ-меценат, при этом
На мир глядящий трезвым оком.

22

И не нужны ему ни в коей мере
Цепочки родословий длинных:
И без того всех благородней в Керри
Семья О’Доннахи долинных.

Связка

Сапожки предпочту любым сапфирам
И в путь пущусь небезопасный,
Моя утеха в прозябанье сиром
Подарок Доналла прекрасный.

Перевод с ирландского Е. Витковского

Примечание:
Что касается Феба, Кадма и коровы автор перепутал решительно все.
Зевс (а не Феб) похитил Европу, сестру Кадма, который был послан своим отцом, Агенором, на ее поиски. Посоветовавшись с Дельфийским оракулом, он получил указание следовать за некой коровой и построить город на том месте, где она ляжет [Фивы]. Желая принести корову в жертву, он послал за водой к колодцу Ареса, страж которого, дракон, убил посланников. Тогда Кадм убил дракона.
Опять-таки Зевс (а не Феб) превратил свою возлюбленную, дочь аргивского царя Ио в белую корову; но Гера, увидев корову, потребовала, чтобы Зевс ей ее подарил. Зевс отказать не мог, и Гера приставила стоглазого Аргуса Панопта ее стеречь. Тогда Зевс приказал Гермесу (а не Кадму) убить Аргуса и выкрасть Ио. История в тексте-любопытная смесь обоих мифов. Зевс перепутан с Аполлоном, Кадм с Гермесом и Ио с Европой.


Aodhagán Ó Rathaille
(c.1670–1726)

Ar bhrógaibh do bronnadh air

1
Dofuaras seoide is leor a mbreághthacht,
Dá bhróig chaoine mhíne bhlátha,
Den leathar dobhí san Bhairbre bháin teas,
Is tugadar luingeas Rí Philib thar sáile.
2
Dá bhróig shioscaithe ribeanta bhearrtha;
Dá bhróig bhuana i dtuargaint lánchnoc;
Dá bhróig leasuighthe bearradh go bláthmhar;
Dá bhróig dhíona ar fhíoch na mbánta;
3
Dá bhróig shaora is éadtrom fáscadh;
Dá bhróig shocara i ngorthaibh le námhaid;
Dá bhróig thana, gan chascar gan fáirbre;
Dá bhróig chliste, gan bhriseadh gan bheárnadh;
4
Dá bhróig chródha órdha ar árdaibh,
Dorinneadh den chroiceann do scothadh den bháin ghil,
An bhó dobhí dá díon ar fhásach,
'S dobhí dá faireadh ag an bhfathach go láinghlic.
5
Dobhí Phoebus tréimhse i ngrádh léi
Gur chuir Ceadmús i lionn dubh n-a deaidh-sin,
Gur ghoid í 'san oidhche báille,
Ó cheann céad súl an trú bhocht ghránna.
6
Bróga dhen chroiceann ní bhogaid le báistigh,
Is ní chruadhann teasbhach a mbarra ná a mbálta,
Ní longann gaoth a scéimh ná a ndeallramh
Ní thig asta is ní chrapaidh le láinteas.
7
An guaire shnadhmuigh a lasca 's a sála,
Guaire clúimh an Túis do b'áille,
Tug clann Tuireann tar uisce n-a n-árthach
Chum Lughaidh dobhí lúthmhar láidir.
8
Bróga b'fhearra níor cheapadar dáimhe,
Is ní bhfuair Aicil a samhail le sástacht,
In' oidhreacht thug treighead ar Aiax;
Ní bhfuair iad, cé dian a ráidhte.
9
An meanaith ler polladh an croiceann so ráidhim libh,
Dorinneadh den chruaidh ba chruaidhe dá dtáinig;
Seacht gcéad bliadhain na diabhail dobhádar
Ag déanamh deilg le ceilg Bholcánus.
10
Ar bhruachaibh Acheron d'eascair an chnáib dhubh,
'S a sníomh le cailleachaibh cuideachta Atrops
Lér fuaghadh feoir na mbróga ndearscnach
Le comhachta draoidheachta an trír ba láidir.
11
Dobhíodar sealad dá gceapadh do Dhárius,
Nó go rug Alastrum barra na gceárd air,
Dobhíodar tréimhse ag Caesar láidir,
Gur goideadh bréaga an tsaoghail dá lántroigh.
12
Dobhíodar tréimhse ag déithibh Fáilbhe,
Ag Lir clúmhail 's ag Lughaidh na láinchreach,
Ag Bodhbh Dearg, ba thaca le námhaid,
Is ag Balar béimionn éachtach ádhbhrach.
13
I mbruighin Mhaighe Seanaibh is fada dobhádar,
Ag Aoibhill 's ag draoithibh ársa;
A n-uachtar ní chaithid, ní chaillid a ndeallramh;
Dofuaras iad ón bhfialfhear fáilteach.
14
Domhnall† cneasda †mac Chathail do ráidhim libh,
Turcallach fíor, is taoiseach ádhbhrach,
De phór an Ghleanna ná feacadh do námhaid,
Do bhronn domh-sa na bróga breághtha.
15
Ní'l galar ná leighisid, treighid ná láincheist,
Ciach ná fearg ná fala le fánaidh,
Tart ná gorta, ná ocras cráidhte,
Peannaid ná pian ná diachair bháisbhruid.
16
Ionnta do ritheadh Oscar gach bearna,
I ngleoidhthibh 's i gcomhrac námhad;
Goll mac Mórna, cér mhór a cháil sin,
A n-iasacht ba mhian mar chách leis.
17
Ag Cúrí dobhíodar ráithe,
Is ag Cúchulainn Muirtheimhne ba thábhachtach,
Ag Meidhbh Chruachna do bhuadhadh báire,
Is ag Niall Glúndubh, is ag Conall Ceárnach.
18
I gCluain Tairbh is dearbh gur bhádar,
Ag Dunlaing dobhí súgach sásta;
'S dá n-iadhadh a n-ialla 's a bhfáscadh air,
Dobhéarfadh sé Murchadh ón iomaidh sin slán leis.
19
An tí do raid is feas a cháile,
Bile de ghriantsliocht Fianna Fáilbhe
De shaoithibh Chaisil, ba feardha, fáilteach,
Tug domh-sa na bróga breághtha.
20
Cé tá le sealad faoi Ghallaibh ag áitreabh,
Níor fhoghluim uatha cruas ná cráidhteacht,
Ní'l cinnteacht n-a chroidhe ná cáim air,
Acht dúthchas maith a shean ag fás leis.
21
Fear fialmhar is fial le dáimhe,
Fear tréitheach nár thréig a cháirde,
Fear bronntach, tabharthach, tábhachtach,
Fear socair suilt nach goirgeach gáibhtheach.
22
Ní seanchas bréige a scéidhe go hárd air
Ocht rí déag den phréimh ó dtáinig
Dobhí ag riaradh i n-iathaibh Fáilbhe
Ó Chas tsoluis go Donnchadh deághthach.

An Ceangal.

Is togha seoide mo bhróga is ní cosmhail riú puinn
Is cóir iad ar ródaibh na ngorm-úr-líog;
Fóirfidh mo bhrón-sa cé doilbh dubhach sinn
Gur toghadh damh-sa le Domhnall Ó Donnchadha buinn.
Витковский

Очередное

МОСКВА ЦЫГАНСКАЯ

Колесо говорит, что оно колесо.
Если сломано – брось, потому как не жалко.
По-российски – зачем, по-цыгански – палсо:
на подобный вопрос не ответит гадалка.

И куда они шли, и откуда пришли?
Улетают века, как по ветру полова.
Притащились они из валашской земли
крепостными хористами графа Орлова.

Но едва ль не тоскует душа на цепи,
да и сердце покою нисколько не радо.
Что привычней цыгану: скитаться в степи,
или петь в «Мавритании» и в «Эльдорадо»?

Только, гордость порою в рукав запихав,
ты посмотришь в отчаянье в омут разверстый,
и внезапно подумавши «мерав те хав»*,
невзначай для гадже запоешь «шел мэ версты».

…Не страхует Россия от вечных невзгод,
окажись ты хоть знатной, хоть подлой породы.
Наплевать было им на семнадцатый год
но ничуть не плевать на тридцатые годы.

Тех, которых в Москву притащил Соколов
Поприжала держава в правах и привычках:
мужикам разрешили луженье котлов,
запретили гадалкам гадать в электричках.

В Уголке у цыган, не слыхать скрипачей;
порастает былое соленою коркой.
Позабыли о радости черных очей
две Грузинки с Медынкою и Живодеркой.

Если отдано всё, что получишь взамен?
То, что дьяволу отдано, - нужно ли Богу?
И цыганам оставили только «Ромен»,
как евреям – всего лишь одну синагогу.

И кибитка, и сердце сгорели дотла,
две гитары печально подводят итоги,
«Шел мэ версты» допеты, тропа довела
до десятой версты Ярославской дороги

Плюнь державе в глаза – ей что Божья роса,
улетает она, не следя за орбитой
и не знает, что табор ушел в небеса.
и не слышно аккорда гитары разбитой.

* хочу есть (цыг.)
Витковский

Аласдайр Макмастир Аласдайр (Александр Макдональд): Ладья Кланранальда

Я начал перевод этого более чем неожиданного произведения в августе 2008 года. Закончил сейчас, в сентябре 2017.
Поэма создана между 1751, когда автор издал в Эдинбурге свою единственную книгу стихотворений, и 1770, когда он скончался. Опубликована она впервые его сыном в «Антологии острова Эгг» в 1776. После поражения восстания 1746 года Аласдайр скрывался на северо-западе Шотландии, на Гебридах (остров Канна) и в Арисайге, где и умер, приняв католичество. Сказать, по какому случаю возникла поэма, точно никто не может, но очевидно в ней описывается не только плавание на birlinn – ладье вождя шотландского клана – с острова Южный Уйст на юге Внешних Гебрид в Северную Ирландию, к замку и бухте Каррикфергус в Антриме, но, видимо, здесь оставили след и впечатления от восстания принца Чарли. Видимо, поэма также написана и в честь вождя Кланранальда, т.е. клана, к которому принадлежал сам автор.
Поэма переведена на английский язык пять раз – и всегда рифмованно; дважды в XIX веке – с сильным смягчением резкостей Аласдайра, затем появился перевод "двоих преподобных А. Макдональдов" - The poems of Alexander MacDonald, eds A. and A. MacDonald (Inverness: Northern Counties Newspaper and Publishing Co. Ltd, 1924) - примерно в той же традиции; 1930-е годы принесли разухабистый перевод Хью Макдиармида, который судить не хотелось бы, если бы не перевод Алана Рича, изданный в 2015 году. Это последнее произведение полностью исчерпывается словами переводчика о том, что Бога он убрал, чтобы не оскорблять чувства атеистов. Нечего и говорить, что почти бредовый перевод Рича, которым обеспечил меня Дмитрий Смирнов-Садовский, отношения к оригиналу не имеет, но библиография в нем ценная; существуют также фрагментарные переводы других авторов и от них пользы куда больше. Добавлю, что из рифмованных лучший выполнил Александер Никольсон (1827-1893), но попал он ко мне лишь когда я уже работу почти закончил. Более ранний перевод Томаса Паттисона (1828-1865) содержит комментарии, большую часть которых я "присвоил".
Однако я смотрел почти исключительно в оригинал. Гэльский аллитеративно-слоговой стих, пришедший из глубины веков, доведен Аласдайром до настоящего блеска. Читать эти почти ирландские по языку стихи в оригинале тяжело, это не кристальный, просветленный теми, кто его записывал, стих Дункана Бана Макинтайра, это поэзия письменная и весьма жестокая, чему свидетельством служит длинная финальная часть, где буря напоминает нам разве что об ужасах Лавкрафта.
Имелась здесь еще одна проблема: перевод нельзя было основывать на русских морских терминах, почти целиком пришедших из Голландии. Поскольку другого русского моря, кроме Белого, мне не попалось, я решил использовать термины поморов, относящиеся к старинной «лодье», судя по всему, устроенной почти так же, как birlinn; последние были сожжены по приказу свыше в 1493 как слишком грозное для королей средство свержения любой власти. В итоге окончательно точной реконструкции этого плавсредства просто нет; получился у меня перевод почти с ирландского на архаичный русский, но современником Аласдайра был высоко чтимый мною Александр Сумароков, поэтику коего я давно принял за образец. Гэльский аллитеративный, силлабический стих с кельтскими, на наш слух неточными рифмами (точными для ирландцев: об этом писал М. Л. Гаспаров в «Очерке западноевропейского стиха), я воспроизвести попробовал, и убедился, что это слишком отвлекает читателя. Но терять аллитерации вовсе было жаль; надеюсь, рифмовка с опорными согласными все же что-то компенсирует. Оригинал строго рифмован, понятно, по старинным ирландским канонам.
И последнее: имя и фамилию автора, известного в англоязычной литературе как Александр Макдональд, я записываю буквальной транслитерацией, точная передача гэльского звучания кириллицей почти невозможна, у нас прижились и Бельтайн и Бельтан, так что бесспорной рекомендации взять было негде.
Оригинал, если кто заинтересуется, на Викиливре. Разбивка на строфы моя – для удобства перевода и для чтения; в оригинале каждая часть записана сплошным столбцом.


Аласдайр Макмастир Аласдайр
(Александр Макдональд)
(ок. 1698 – 1770)

Ладья Макдональдов из Кланранальда

I Благословение ладьи [1]

Пусть, Господи, легко скользит сия ладья,
Тебе хвалы в пути утроив.
Да будет милостна сегодня длань Твоя,
Благослови Твоих героев.
Святая Троица, к моленьям снизойди,
Дай рифы миновать и мели
Утишь бурленье вод, что ждут нас впереди,
Позволь достичь заветной цели.

О Святый Отче! Пусть не сгубят нас ветра,
Пусть не колеблются мужчины.
О Сыне! Будет пусть фортуна к нам добра,
Пусть не разверзнутся пучины
.В открытом море нам не присуди пропасть
Пусть не коснутся нас недуги,
Пусть уцелеет руль и вся иная снасть
Бушприт, и якорь, и опруги. [2]

И киль оборони, и мачту, и набой, [3]
Пусть не ярится зыбь морская,
И да избегнем мы опасности любой
Просторы вплавь пересекая.
Нам укажи средь волн благополучный путь
Пусть мы придем к надежной суше,
Надежным лоцманом для мореходов будь,
Мы веруем, о Святый Душе.


II Благословение оружия

Вложи уверенность в тяжелые мечи,
Что были куплены в Толедо,
Секиры укрепи, кинжалы заточи,
Надежда в них и в них победа.
Пусть никакой бойцам не учинится вред
Пусть охранят их в бранной сече
Кольчуга, бармица, кираса и дублет
Все то, что ляжет им на плечи.

И благородный лук с надежной тетивой.
И верных стрел пучок колючий
Уложенный в колчан, удобный, боевой,
Обшитый шкурою барсучьей, –
Благословенье дай чекану и ружью
Рулону яркого тартана,
Всему, что для войны загружено в сию
Ладью Макдональдова клана.

Команда моряков, испытанных бойцов,
Взойти на готовая судно
И сесть по нашестям, где весла для гребцов [4]
Укреплены благорассудно.
Ни трещина, ни щель не оскорбляет глаз,
Исправны прорези уключин;
Ладья – ваш дом родной, и вера есть у вас,
Что будет путь благополучен.

Как только вашу мощь на деле ощутит
Вечноярящееся море,
Немедля предпочтет принять покорный вид
И тишь наступит на просторе.
Так, в миг, когда поймет на суше супостат
Что не уступите ни пяди,
Он, не задумавшись, предпримет шаг назад,
Окончит бой, спасенья ради.

Порой и нà море взметенный к небу шквал
Чреват победою грядущей,
И подчинится тот, кто прежде бушевал.
Как заповедал Вездесущий.


III Вёсла!

Отправляйся же, ладья,
В дальние края!
Навалитесь тяжело
Каждый на весло.
Сила каждого валька
Будет велика.
Будет каждый ваш гребок
Пенист и глубок.

Море искры в небо шлет;
Их шальной полет,
Словно пламя на ветру,
Губит мошкару.
Ветер свищет меж снастей
И меж лопастей,
И взрезает гордый струг
Океанский луг.

Чтоб стихию оседлать,
Вскрой морскую гладь,
Встреть враждебную волну,
И начни войну.
Взводень стонет под веслом –
Вот и поделом.
Пусть валы идут вразброс –
Помни, ты – матрос.

Время нынче, моряки,
Стиснуть кулаки
Докрасна и добела, –
Не жалей весла!
Для весла не зря нужна
Красная сосна
Что сравнится с добротой
Древесины той?

Каждый, с носа до кормы,
Кликнет: «Ай да мы!»
Чтобы справился с волной
Мощный загребной,
Если вас из бездны вод
Кинет в небосвод,
Или срезать вы должны
Гребешок волны.

Вырвать весла из гнезда
Норовит вода,
И ватагу моряков
Стиснуть с двух боков,
Только это весляру
Даже по нутру:
Помнит руки в волдырях
Тот, кто был в морях.

Не боится мореход
Разъяренных вод,
Так что, лодка, не дрожи,
Береги гужи,
Ибо труд у моряков
Прост, и он таков:
Через пену и рапу
Проложить тропу.

И важна для моряка
Сильная рука,
Ибо угадать нельзя,
Где лежит стезя
Ибо тот всегда в бою,
Кто ведет ладью
Тот, кто думает про цель,
Огибая мель,
И плевать хотел на смерть,
Мчась чрез водоверть.


IV Песня загребного
И после того, как шесть мужчин и еще десять разместились на веслах, чтобы грести к месту назначения, было позволено крепкому Малькольму, сыну Ранальда Морского, запеть иоррам [6] у переднего весла, и он был таков:

Труд начать – всегда во благо,
Ибо собрана ватага,
Страх да не лишает вас ума,
Страх да не лишает вас ума.

Ни в какую непогоду
Не убавит лодка ходу,
И да не погубят вас шторма,
И да не погубят вас шторма.

Сколько соберете силы,
Столько и вложите в жилы,
Станет шире пены полоса,
Станет шире пены полоса.

Пусть летит по морю лодка
Храбро, весело и ходко,
Песней надувайте паруса,
Песней надувайте паруса.

Руки стиснуты до дрожи,
Закипает пот на коже
Только вам плевать на неуют.
Только вам плевать на неуют.

И на то, что на работе.
Руки скоро в кровь сотрете,
Ничего: мозоли заживут.
Ничего: мозоли заживут.

Пусть понощно и подённо
Пихтовые веретена [6]
Движутся, чтоб лодка вдаль несла,
Движутся, чтоб лодка вдаль несла.

Пусть звучит, душе все слаще,
Каждый плеск волны, кипящей
От движенья каждого весла.
От движенья каждого весла.

Положитесь друг на друга,
Весла двигайте упруго,
Твердо цель свою определя,
Твердо цель свою определя.

Мощно дайте лодке тягу,
Смело рассекайте влагу,
Режьте море носом корабля.
Режьте море носом корабля.

Пусть при деле этом добром
Дрожь по деревянным ребрам
Пробегает с силою любой,
Пробегает с силою любой.

Пусть кругом то шквал, то вьюга,
На весло давите туго,
Управляйте собственной судьбой,
Управляйте собственной судьбой.

Море пусть ревет и стонет,
Но ладья в воде не тонет,
Как бы ни ярились небеса,
Как бы ни ярились небеса.

Перед каждым поворотом
Заливает брови потом,
И все шире пены полоса,
И все шире пены полоса.

Так упритесь в решетины [7]
И покиньте Уйст утиный [8]
Подставляя ветру паруса,
Подставляя ветру паруса.


V Все по местам

Миг настал: великий клан
Вызов морю бросил,

Опустили в океан
Все шестнадцать весел.

Будет каждый из гужей
В нужный миг отвязан.

Будет каждый из мужей
Делать, что обязан.

Мало ль что произойти
Может по пути. [9]


VI Кормщик [10]
После избрания каждому человеку было приказано взять на себя ответственность за собственную задачу, в результате этого рулевому было приказано сидеть у руля следующими словами:

Роль всегда найдется для
Рулевого:
Пусть садится у руля
Кормового.

Для его могучих ляжек
Труд не тяжек,
Он внимательный и сильный,
Он двужильный.

Невысокий, норовистый,
Мускулистый,
Страстный, яростный, живучий
И могучий.

Если волны все враждебней
Пенят гребни,
И дорога в океане
Вся в тумане,

Он удержит путь прямой
В непогоду
И оставит за кормой
Злую воду,

Не боится он волны,
Одичалой
Не дает он слабины,
Самой малой.

Если бесконечный ливень
Непрерывен.
Если тащит, как в трясину,
Древесину,

Он не верит ни в какую
Казнь морскую,
Только ждет, чтоб миновало
Время шквала.

Он – сидящий при руле
Гордый воин,
На воде, как на земле,
Он спокоен,

Отлетает в облака
Пены обрезь,
Он – являет моряка
Строгий образ.

Снастью править потому
Надо плавно,
Чтобы ветер на корму
Брать исправно.

Чтоб пощады злая сила
Запросила,
Чтоб легко ладья домчала
До причала.


Ответственный за бегучую снасть

Пусть силач, расставя ноги,
Тянет дроги, [11]
Охраняет от напасти
Эти снасти.

Коль ладья трещит по шву,
По приказу
Он щеглу-середову [12]
Срубит сразу.

Он следить за ветром станет,
Делом занят,
И держать в порядке вожжи
Будет тоже.

Пясть его поднаторела
Делать дело:
Снасть удерживать вручную
Власяную.


VIII Ответственный за прямой парус

Рядом – парень мускулистый
И костистый,
Пусть присмотрит, чтоб ветрило
Не дурило,

Чтобы парус не завис
Серединный,
Чтобы шел он вверх и вниз
В миг единый.

Буря стихнет, буря грянет,
Чуя встряску,
Он ослабит, он подтянет
Всю оснастку.


IX Ответственный за косой парус

К носу, ловок и весом,
Парень сядет;
И на парусе косом
Гуж отладит,

Будут все при нем в порядке
Рукоятки,
И набои, и подзоры, [14]
И распоры.

Он с умом подвяжет снасти
При ненастье
И надежною для тяжей
Станет стражей.


X Впередсмотрящий

Пусть следит впередсмотрящий;
Направленье
Пусть следит земли манящей
Появленье,

Пусть осмотрит все, что можно,
Осторожно,
Пусть воскликнет голосисто:
«В море – чисто!»

Пусть следит он каждый знак
Бездны водной;
Он в пути для вас маяк
Путеводный.


XI Ответственный за снасти косого паруса

Пусть-ка парень смотрит в оба,
Чтоб особо
Не качалась снасть косая,
Провисая.

И надежно, и отлично,
И привычно
Он присмотрит меж делами
За узлами.

Парень крепкий, удалой,
Не измучен:
Управляться со щеглой
Он обучен.

Не упустит никакую
Снасть тугую,
Узел вяжет он скользящий,
Настоящий.

Ведь матросу по нутру,
Это дело –
Чтоб ветрило на ветру
Загудело.


XII Море забурлило, кормщик пригласил следящего за волнами

Пусть у нашести со мной
Сядет рядом
Он, следящий за волной
Острым взглядом.

Пусть он будет чуть трусливым,
Но сметливым,
Ибо худо плыть по волнам
Трусам полным.

Пусть следит на всякий случай
Он за тучей,
Если небо беззащитным
Пригрозит нам.

Пусть меня он сей же час
Потревожит,
Чуть беду в пути для нас
Предположит.

Шквал вскипит волною мутной
И могутной,
В души ужасом плеснет нам
Безотчетным,

Если бесится вода,
Вихрь лютует
Путь ладье держать куда –
Пусть диктует.

Пусть один за всех решает,
Не сплошает,
Чтоб уйти нам хоть сегодня
Прочь от взводня.


XIII Откачивающий воду

Пусть ведром из плотной кожи
Парень гожий
Выливает за борт воду
В непогоду.

Все равно весь путь водица
Будет злиться,
Дождь и буря скроют овидь
Все равно ведь.

Он силен и длиннорук,
Он осилит:
Наберет в ведро тузлук
Да и выльет.

Парню – горе не беда,
И по силам,
Чтоб не хлюпала вода
Под настилом.

Он спокойно и в охотку
Сушит лодку,
Как просушивает солнце
Бочке донце.


XIV Два человека назначены тянуть за боканцы [15], чтобы паруса не сорвало бурей

Ну, и вот еще: герои
Эти двое,
Двое сильных, грубоватых,
Волосатых;
Сберегают молодцы
Наши судьбы;
Им бы только взять концы
И тянуть бы.

Пусть, пришедши на подмогу,
Всю дорогу
Вожжи Дункан возле Яна
Тянет рьяно;
Оба – парни-великаны,
Оба с Канны.


XV шестеро запасных

Пусть-ка эта шестерица
Исхитрится
Потрудиться до упада
Там, где надо.

Будто от собак зайчиха
Мчится лихо,
Будто белка мчит в родную
Глушь лесную;

Чтоб заставил расстараться
Братец братца,
Чтоб у них всегда во власти
Были снасти;

Чтоб ладья легко домчала
До причала,
Чтоб Макдональда ветрило
Воспарило.


XVI Путешествие
И когда все необходимое было сделано, и каждый воин без страха и без робости занял свое место, они подняли паруса на рассвете дня Святой Бригитты, отправляясь из устья Лох Эйнорт на Южном Уйсте. [16]

Выпал солнца шарик хрупкий
Из скорлупки,
Небо стало темным, хмурым,
Стало бурым;

Серой синью придавило,
И явило
Все тартанные расцветки
Напоследки.

Кратко вспыхнуло при этом
Семицветом,
И возник меж туч и радуг
Беспорядок.

Пестрый парус взмыл над райной
Неслучайно;
Заплескалась ткань сухая,
Набухая
Над щеглой, еще душистой
И смолистой.

Провисать возжам негоже,
Дрогам тоже,
Их концами укрепили
На ветриле.

Все закреплено надежно,
Что возможно
Для бойцов высокорослых,
Что на веслах.

Свод небес, пустых и сирых,
В темных дырах;
Туча крылья распростерла,
Скалит жерла.

Вскинулось над морем шквала
Покрывало
Грубое, в чернильных пятнах
Неопрятных.

Бурей океан измотан,
И встает он
То холмом, а то порою
И горою.

Злилась бездна роковая,
Завывая
Злобно чавкая волною,
Как слюною.

В искрах моря опахало [17]
Полыхало,
Громоносна и багряна
Шла моряна.

Шла валов гряда седая,
Наседая,
Даль угрюмо лиловела
И ревела.

К небу нас морская сила
Возносила –
Паруса на гребне вала
Нам срывало.

Вниз несла волна другая,
Настигая:
Висли, как волокна пряжи,
Наши тяжи.

Бури уханье в сувое
Громовое;
Волн стенанье роковое
Горше вдвое.

Все отчаянней, все пуще
Шквал ревущий,
Но и кормщик в гневе диком
Шит не лыком.

Гребни пенные срезаем,
И сползаем
В преисподню тьму подводну,
Чуть не пó дну.

Толпы яростных, злорадных
Чудищ смрадных,
Полный горьких сожалений
Крик тюлений.

Бесконечная болтанка,
Лихоманка,
Мозга взорванного брызги,
Треск и взвизги.

Рвется вопль из водной бездны
Бесполезный:
«Не покиньте раб смиренных
В долах пенных!»

Если выглянешь из лодки
В миг короткий,
Всюду прикоснется взор твой
К рыбе мертвой.

С ложа сорванные хлябью,
Плыли рябью
Горы донных, безобразных
Слизней грязных.

Море закипело чашей
Гнусной каши
С кровью мрази ядовитой,
Клешневитой,

Тошнотворной, маслянистой,
И когтистой,
Многоглавой, бесноватой
И рогатой.

Из пучин всплывали орды:
Злые морды,
Сонмы чудищ вездесущих
И орущих.

Изнывало в этом вое
Все живое,
Внемля эдакому ору
Сгинуть впору.

И стихия не сдержала б
Горьких жалоб
Демонов глубинноводных,
Безысходных.

К цели мчимся полным ходом
Вдаль по водам,
И в борта носы дельфиньи
Тычут свиньи. [18]

И ворочается море
В тяжкой хвори,
Меж ладьей и дальней сушей
Грузной тушей.

Нас в дороге постепенно
Топит пена,
И гремит над синей бездной
Гром небесный.

Круглых молний длятся пляски
Средь оснастки,
И висит над нами скверный –
Запах серный.

С морем небеса смешались,
Не решались
Огнь, Земля, Вода и Воздух
Дать нам роздых.

Но, поняв, что мы не сгинем
В море синем,
Вдруг притихла ширь морская.
Размякая.

На ладье – печальный гомон:
Руль поломан,
Вышли весла из уключин,
Всяк измучен.

Напрочь порваны на части
Наши снасти,
Напрочь выдраны кусины
Парусины,

Покорежена с испода
Вся колода; [19]
Разломались, как тростины,
Решетины,

Нашесть дыбится любая,
Погибая,
И трещит доска кривая
Бортовая.

Хоть еще ветрило плещет
И трепещет,
Но, похоже, лопнут вожжи
Чуть попозже.

Все заклепки расклепало.
Все пропало;
Ничего, сказать по чести,
Нет на месте!

На ладье царит усталость:
Всем досталось.
Верить в то, что цело судно.
Нынче трудно.

У пролива на Гебридах
Сделав выдох,
Проявила буря милость,
Притомилась.

Удалилась с небосвода
Непогода,
Уступив черед отраде
Синей глади.

И молитва клана смело
Возгремела:
Сохранила нас сегодня
Длань Господня.

Паруса часы свои
Отслужили.
Мы щеглу на дно ладьи
Положили.

Вот и кончена дорога
До порога,
Нас гребок сосновых весел
К суше бросил,

Сделать шаг всего один
Надо скоро:
Каррикфергус – наш притин
И опора.

Только пища и вода –
Вся награда.
Но отсюда никуда
Нам не надо.

Перевод с шотландского гэльского Е. Витковского


[1]Эта молитва возникла, видимо, потому, что автор знал Литургию Епископа Карсьюелла, которая содержит форму для Благословения Судна, идущего в море, где последовательно призывается каждый лик Троицы, а Рулевой занимает место Священника.
[2] Шпангоуты
[3] Возвышение борта
[4] Скамья в лодке, банка
[5] Лодочная песнь, двойной термин: она исполнялась и как задающая ритм гребцам, и как отходная при отправке ладей с телами умерших вождей к месту погребения, на остров Св. Ионы.
[6] часть весла от лопасти до валька
[7] стрингеры
[8] утки-пеганки живут на Гебридах круглый год.
[9] Ладья отправляется в плавание, видимо, сам глава клана или кто-то им назначенный, называет одного за другим мужчин, которые стоят перед ним, ожидая указаний. Он называет их не по именам, а по личным качествам и по обязанностям на борту ладьи. Поэт, возможно, сам – персонаж картины, которую нарисовал, и назначил каждому члену экипажа роль по обстоятельствам, описывая в то же время внешность каждого так, чтобы его могли легко узнать те, кто был с ним знаком.
[10] Начиная с этой главы и до конца автор использует только sneadhbairdne (snay-vuy-erd-ne) – древнюю ирландскую форму, довольно редкую в Шотландии.
[11] фалы
[12] Грот-мачта
[13] Брасы
[14] канаты для поддержки паруса
[15] здесь: при бакштагах.
[16] Св. Бригитта Ирландская, 1 февраля
[17] автор описывает появление на поверхности моря слоя «панцирных жгутиковых». Их огромные скопления заставляют море полыхать искристым огнем. При этом явлении массово гибнет рыба.
[18] морская свинья (Phocoena phocoena)
[19] киль

Оригинал

https://wikisource.org/wiki/Birlinn_Chlann_Raghnaill

Перевод с шотландского гэльского Е. Витковского
Витковский

Кода

МИСТИКА ДОНСКОГО МОНАСТЫРЯ. РУССКИЙ СПУН-РИВЕР. ОММАЖ ЭДГАРУ ЛИ МАСТЕРСУ

Допустим, отворяются врата,
и все вернулось на свои места:
у вечности какая-то оплошка.
Допустим, что ошиблись писаря,
допустим, что у стен монастыря
сегодня протекает речка Ложка.

...Все кладбища российские просей –
пожалуй, нет ни одного русей:
здесь турков нет, здесь очень мало немцев,
и посреди десятка Дурново
еврея не найдешь ни одного,
и вряд ли из китайцев – Иноземцев.

Сюда, как знаменитый кур в ощип,
ложился тип, а чаще прототип –
и фараонщик, и жена чужая:
но сочинитель – барин, посему
врать обо всем разрешено ему,
что хочет, и как хочет, искажая.

Какая дичь среди погостных мест!
Обрубки, даже вроде бы не крест, –
видать, потомки и не раскусили
того, что означает сей фасон
одно: что розенкрейцер и масон
советник был, Караченцев Василий.

Тут спит Великий Пушкинский Хурал,
с кем Пушкин спал, кто в карты с ним играл,
комплект могил изрядно бестолковый,
а ты помедли, да скорей отрыщь,
прохожий, от чудовищных гробищ
мемориала Дарьи Салтыковой.

Такой-то князь, такая-то княжна,
такой-то муж, такая-то жена,
родня тверская, а еще ямская,
вдова и тетка, внучка и сестра,
и дважды два ни два ни полтора,
и публика еще бог весть какая.

Но дважды два еще не трижды три!
Архимандриты здесь, пономари,
и разобрать порой невыносимо,
кто финн, кто швед, кто скиф, а кто сармат,
кто астроном, а кто и нумизмат,
кто Корж, кто Корш, а кто и Зой Зосима.

Понятно, что не каждый тут велик,
не Муцухито и не Менелик,
но мириады кружатся над бездной
теней, не утерявших имена,
и благородно тут сохранена
тропа к могиле Марфы Затрапезной.

Случалось, что масон и патриот
к себе вставлял Мохаммеда в киот,
другому нужен был Ахурамазда,
вовеки тайн своих не разгласят
Голицыных примерно пятьдесят
а Долгоруких больше, и гораздо.

Помилуй Бог поэта-алкаша,
в нем мучились и тело и душа, –
все нынче по нулям, и оба квиты.
К его стихам потомок охладел,
но все-таки надгробный новодел.
прикрыл нетрезвый прах архипииты.

Тут всякому назначен свой шесток:
к кому-то меч судьбы весьма жесток,
к кому-то век хоть сколько-то, а ласков,
и, посреди сиятельных воров,
тут спят Василий, так сказать Перов,
и даже, извините ли, Херасков.

На каждом, как тавро и как клеймо,
печальное могильное бонмо,
читаем их, и понимаем: просто
мы тоже только гости на земле,
десятая вода на киселе
любому из насельников погоста.

Такое вот приятное родство.
Здесь больше не хоронят никого:
и невелик доход по части свечек
от тех, кто эпитафией клеймён:
здесь вдаль течет одна Река Времён,
и больше – никаких заметных речек.

Один итог – ничто не навсегда.
И все темнее мутная вода,
куда Харон закидывает сети,
и с каждым днем читать все тяжелей
сей перечень разбитых кораблей,
стираемый эрозией столетий.
Витковский

С натуры

МИСТИКА ДРУГОГО ГИЛЯРОВСКОГО

Конечно, не Бисетр и не Бедлам,
зато и христианство, и ислам:
здесь будь здоров молитв навозносили
те, что терзались горем от ума,
и тут контора даже не тюрьма,
а Гиляровский – так совсем Василий.

Но прочего отнюдь не будь здоров:
неполных два десятка докторов
одни в пике, другие в габардине –
и в душу мысль печально запихай,
что справа морг, а слева вертухай,
и битый купидончик посредине.

Не жизнь и не судьба, а полный швах,
все шельмы, все поражены в правах,
славяне, финны, греки и варяги,
все поровну чего-то лишены
здесь, в тишине матросской тишины,
царящей у больницы и тюряги.

Отсюда не отпустят в ресторан
и даже могут отобрать коран,
и не дадут справлять курбан-байрама,
не пожелают знать – который спас,
зато всегда имеется запас
аминазина и дисульфирама.

Однажды появился у ворот
урод, недопророк, недоюрод,
весьма неординарная фигура,
но не прогонишь, если денег нет,
и прожила больница сорок лет
на гривенник смоленского авгура.

Но дозвенел последний бубенец.
все плакали, когда пришел конец
источнику презренного металла,
он испросил себе на восемь дней,
ухи из восьмерицы окуней –
и гривенников более не стало.

Здесь нравы исключительно просты:
откормленные кошки и коты
сношаются при всем честном народе,
и аккуратно метит кобелек
старинный деревянный флигелек,
видавший Бонапарта и Мавроди.

Аккорд финальный всех житейских драм –
краснокирпичный офицерский храм,
где молятся о взрослом и младенце,
шипит на филантропа мизантроп,
и для кого-то служит просто поп,
а для кого – святой отец Деменций.

Кто знает, что преподнесут года?
Но коль идти, то лучше уж сюда,
и пусть пропустят здешние воротца
любого, кто от армии косит,
и в ком душа на волоске висит,
любого, кто рехнется и сопьется.

Меж моргом и тюрьмою мир зажат,
глядят в пространство те, что здесь лежат,
а те, что ходят – водят хороводы,
на языке уже лежит обол,
и вертухай на вышке дыбит ствол
придурковатой Статуей Свободы.