Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Витковский

Антология "Франция в сердце" вышла в свет

Санкт-петербургское издательство "Крига" выпустило в свет трехтомную антологию французской поэзии "Франция в сердце", охватывающую поэзию этой страны с середины XII века по середину XX века. В трехтомник включено около 2000 стихотворений в переводах более чем 200 переводчиков - от Александра Сумарокова (1717-1777) до Никона Ковалева (р. 1990), приблизительно половина переводов выполнена специально для данного издания. Составитель - Евгений Витковский, научный редактор - Артем Серебренников. Книга будет продаваться в Москве на ярмарке "Нон-фикшн" 5-9 декабря. Отмечу, что издание осуществлено без поддержки фонда Пушкин и Французского посольства, в ней отказавших. Предупреждая постоянный вопрос: издание - без параллельного текста, но важная информация (имена поэтов и пр.) приведена на языке оригинала
Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Монастырский суп

Забредши в парк, похожий на пустырь,
оголодав и ослабев вконец,
ты согласишься двинуть в монастырь,
куда идут бродяги на супец.
И ждешь в толпе ты чуть ли не века,
что тяжкий пар повалит от котла,
и возвестят удары черпака:
отрепышам пожрать пора пришла.

Трясет над первой мискою тебя,
ошпарившись, идешь ты за второй,
и, долго шкварки вилкою скребя,
томишься возвратившейся хандрой.
Прихлынут слезы, как двойной ручей,
и блевануть захочешь неспроста
не только миской слопанных харчей,
но жизнью всею, той что прожита.

Отбросишь третью, и притом назло:
отчаяние станет таково,
что никакое горькое бухло
позор не смоет с нёба твоего.
И ты начнешь гордиться нищетой,
и побредешь по жизни как слепец,
наведаешься в тот же парк пустой
и позовешь бродягу на супец.

1927
Витковский

Краудфандинг: издание книги "Град безначальный" вновь продолжается.

КАРЛ ГУСТАВ ЭМИЛЬ МАННЕРГЕЙМ. 1940

Почетный маршал, регент-берендей,
большой знаток людей и лошадей,
герой в бою, игрок на ипподроме,
корнет Кавалергардского полка,
не спасший адмирала Колчака
недолгий президент страны Суоми.

Конечно, утверждать я не берусь,
что он спасать бы стал Святую Русь,
но обмозгуем, на глазок прикинув
расчет возможных выгод и затрат,
коль усмирять мятежный Петроград
послал бы он сто тысяч белых финнов.

Пожалуй, через три-четыре дня
притихла бы тупая матросня,
пришипился бы город малохольный,
и поберег бы собственный живот
какой-нибудь Путиловский завод,
какой-нибудь, возможно, даже Смольный.

…Кавалерист не помышлял, поди,
чтó именно швейцарские вожди
в конюшне императорской устроят,
как всех своих жокеев обдурит
бухой эпилептический гибрид,
научно-фантастический зеброид.

Bien sûr, natürlich, varmasti, of course:
звалась его столица «Гельсингфорс»
не только петербургскими царями.
Видать, и не мерещилось ему,
как на нее посыплются в дыму
московские корзины с сухарями.

Случайно не случилось ли тогда
что лошадей заели овода,
и удержать не вышло колесницу?
И не был ли рогат или хвостат
прославленный сто первый депутат,
решивший сдвинуть финскую границу?*

Не выиграть ни скачку, ни пари.
Опять летели с неба сухари
у краешка всеевропейской свалки,
спастись пыталась моська от слона,
и шла позиционная война,
напоминая драку в коммуналке.

А дальше – царство памяти и снов,
и больше ни чинов, ни орденов,
любимая кобыла у лафета**,
дописана последняя глава,
и повесть мемуарная черства
как жесткая армейская галета.

Что наша жизнь? Музейный экспонат.
Мусолит Парка высохший канат,
пройдет лишь миг, порвутся волоконца,
но надо все же взять под козырёк:
хотя с трудом, но маршал уберёг
родной приют убогого чухонца.

*25 июня 1941 парламент Финляндии проголосовал за войну с СССР. Против не выступил никто; но из 200 депутатов 99 не стали голосовать. Объявление войны состоялось с перевесом в один голос.
** реальная лошадь по кличке Катя.

Витковский

Краудфандинг: издание книги "Град безначальный" продолжается.

AQUA GRAVIUS QUAM SANGUINE*

Сто сорок дней к Москве ползли войска,
и доползли до минус сорока.
Почти замерзло топливо в машинах.
Вершки идут войной на корешки.
Гудериан идет на Петушки,
и он не слышит криков петушиных.

Всего-то нужно, Господи прости,
не дать врагам копыта унести,
сломать рога и оборвать стрекала, –
трясет Москву, она почти в кольце,
и все решат четыре дня в Ельце,
и через месяц будем у Байкала.

Еще не вылез русский грамотей
ни из курной избы, ни из лаптей,
не протрезвел от пьяного угара,
рабы ничем не лучше, чем вожди,
пусть даже Ниагара впереди –
германцу по колено Ниагара.

Неодолим судьбы круговорот:
впустую хорохорится банкрот;
проторговался, ну так и закройся.
Всем недовольным лучше околеть,
поскольку никому не одолеть
висящего в зените хакенкройца.

Но не желает видеть бог войны,
сломавшегося льда реки Дубны,
проснувшейся под черными волнами,
стены воды, что рушится во тьму, –
и не сулит победы никому
громада рукотворного цунами.

Изгоя переборет ли изгой?
В сторонку отложив на час-другой
заботу крестьянах и цыганах,
смыкаются две линии врагов:
идет война приемышей богов
с племянниками идолищ поганых.

Вода хранит от пламени Москву,
не удержаться танку на плаву,
ему не хватит ярости звериной,
не выполнить ему наказ вождя,
и в ледяную бездну уходя
ему не притвориться субмариной.

Нет очевидцев, и не нужен штраф,
наказан будет всякий, кто неправ,
и правый не избегнет наказанья,
не будут разбираться господа,
что в этой жизни кровь, и что вода,
и что такое – точка замерзанья.

Открыты шлюзы, вывернут бетон,
хохочет сухопутный Посейдон,
обрушилась небесная секира,
война до кульминации дошла
и гордого германского орла
уже склевал двуглавый голубь мира.

*Вода страшнее чем кровь (лат.)
Витковский

В ту же книгу

МОСКВА БУТАФОРСКАЯ

Столетья здесь поналомали дров.
Куда-то делся Алевизов ров,
и не было китайских церемоний,
когда сносили Чудов монастырь
и разве что не превращен в пустырь
краснокирпичный этот пандемоний.

Империя махала помелом
всегда пускалось что-нибудь на слом,
во имя украшенья цитадели,
империя махала кочергой,
взамен дворца вставал дворец другой,
и получалось так, что все при деле.

История устроила парад,
увяз в дерьме первопрестольный град
по самые, простите, помидоры,
когда, по воле матушки Фике,
чуть вовсе не сползли к Москве-реке
Архангельский и прочие соборы.

Εεχαριστώ πολύ, ευχαριστώ,*
за то и это, главное – за то,
что здесь не все досталось урагану,
что не всегда тут слушали царя,
хоть было все одним до фонаря,
хоть было все другим по барабану.

То славный бой, то просто мордобой
торжествовали в день и в час любой
мораль медузы, совесть осьминога,
сплошной канкан личинок и червей:
но к счастью, из пятнадцати церквей
осталось восемь, что довольно много.

Висела туча, словно синий кит,
а на земле бюро царей Никит
совало бомбу в руки психопату,
бездомный пес рычал на караван,
копал градостроитель котлован
и трепетал, вонзая в грунт лопату.

Торчит неуважаемый дворец,
любимый солонец и лизунец
заезжих дагестанок и декханок,
и сколько тут ни пролито чернил
но никоторый съезд не отменил
инаугураций, пуримов и ханук.

Не могут ни сезам, ни мутабор,
поднять из праха Сретенский собор,
Спас на Бору отправился в былое,
колодец пуст, и провалилось дно,
и серым пеплом сделалось давно
все, что лежало здесь в культурном слое.

Страна великих дел не при делах,
стекляшки звезд, фольга на куполах,
и сколько голубь в вышину ни порскай,
его не видит ангельский синклит,
что ничего уже не посулит
видению столицы бутафорской.

* Эфхаристо поли, эфхаристо, (Спасибо, большое спасибо [греч.])
Витковский

Кода

МИСТИКА ДОНСКОГО МОНАСТЫРЯ. РУССКИЙ СПУН-РИВЕР. ОММАЖ ЭДГАРУ ЛИ МАСТЕРСУ

Допустим, отворяются врата,
и все вернулось на свои места:
у вечности какая-то оплошка.
Допустим, что ошиблись писаря,
допустим, что у стен монастыря
сегодня протекает речка Ложка.

...Все кладбища российские просей –
пожалуй, нет ни одного русей:
здесь турков нет, здесь очень мало немцев,
и посреди десятка Дурново
еврея не найдешь ни одного,
и вряд ли из китайцев – Иноземцев.

Сюда, как знаменитый кур в ощип,
ложился тип, а чаще прототип –
и фараонщик, и жена чужая:
но сочинитель – барин, посему
врать обо всем разрешено ему,
что хочет, и как хочет, искажая.

Какая дичь среди погостных мест!
Обрубки, даже вроде бы не крест, –
видать, потомки и не раскусили
того, что означает сей фасон
одно: что розенкрейцер и масон
советник был, Караченцев Василий.

Тут спит Великий Пушкинский Хурал,
с кем Пушкин спал, кто в карты с ним играл,
комплект могил изрядно бестолковый,
а ты помедли, да скорей отрыщь,
прохожий, от чудовищных гробищ
мемориала Дарьи Салтыковой.

Такой-то князь, такая-то княжна,
такой-то муж, такая-то жена,
родня тверская, а еще ямская,
вдова и тетка, внучка и сестра,
и дважды два ни два ни полтора,
и публика еще бог весть какая.

Но дважды два еще не трижды три!
Архимандриты здесь, пономари,
и разобрать порой невыносимо,
кто финн, кто швед, кто скиф, а кто сармат,
кто астроном, а кто и нумизмат,
кто Корж, кто Корш, а кто и Зой Зосима.

Понятно, что не каждый тут велик,
не Муцухито и не Менелик,
но мириады кружатся над бездной
теней, не утерявших имена,
и благородно тут сохранена
тропа к могиле Марфы Затрапезной.

Случалось, что масон и патриот
к себе вставлял Мохаммеда в киот,
другому нужен был Ахурамазда,
вовеки тайн своих не разгласят
Голицыных примерно пятьдесят
а Долгоруких больше, и гораздо.

Помилуй Бог поэта-алкаша,
в нем мучились и тело и душа, –
все нынче по нулям, и оба квиты.
К его стихам потомок охладел,
но все-таки надгробный новодел.
прикрыл нетрезвый прах архипииты.

Тут всякому назначен свой шесток:
к кому-то меч судьбы весьма жесток,
к кому-то век хоть сколько-то, а ласков,
и, посреди сиятельных воров,
тут спят Василий, так сказать Перов,
и даже, извините ли, Херасков.

На каждом, как тавро и как клеймо,
печальное могильное бонмо,
читаем их, и понимаем: просто
мы тоже только гости на земле,
десятая вода на киселе
любому из насельников погоста.

Такое вот приятное родство.
Здесь больше не хоронят никого:
и невелик доход по части свечек
от тех, кто эпитафией клеймён:
здесь вдаль течет одна Река Времён,
и больше – никаких заметных речек.

Один итог – ничто не навсегда.
И все темнее мутная вода,
куда Харон закидывает сети,
и с каждым днем читать все тяжелей
сей перечень разбитых кораблей,
стираемый эрозией столетий.
Витковский

Это снова Москва

МИСТИКА БОРИСОВСКИХ ПРУДОВ

Болезнетворный вёх, осока и алтей,
вода, зеленая от тины,
пристанище ехидн, родимый дом чертей,
микулинские палестины.

Не лезь к ехиднам в грот, а то ведь и сожрут.
Судьба чертям препоручила
Цареборисовский полупроточный пруд:
не то бочаг, не то бучило.

Здесь водяной дремал и кувыркался бес,
носилась царская охота:
не то, чтобы Байкал, не то, чтобы Лох-Несс,
а просто русское болото.

Но дамбу выстроил неполноправный царь
и водяных назначил зорко
смотреть, чтоб рос налим, подуст, карась, пескарь,
судак, чехонь и красноперка.

Бояре Стрешневы оберегали грязь,
не ведал жернов остановки,
из речки Язвенки ходил кормиться язь,
а из Чертановки – чертовки.

Впотьмах болотницы катались по росе,
но государственною волей
перечеркнуло пруд Каширское шоссе,
в бетон переселивши троллей.

Уже водовики в затонах не кишат,
изведены чертополохи,
ленивых горожан по берегам страшат
одни лишь водяные блохи.

Ни рощицы для ведьм, ни пней для колдунов,
лишь, опасаясь очевидца,
мусолит лестовку обрюзгший Годунов
и к церкви подойти боится.

Бетонную страну не видит он в упор,
а только внемлет отголоски
того, как в Угличе еще и до сих пор
играют в ножички подростки.

И год от января спешит до декабря,
век мается в дурных забавах
уже давно рукой махнувших на царя
тех самых мальчиков кровавых.

Истаивает свет очередного дня,
царит молчанье над галёркой,
ничто не движется, лишь речка Городня
ползет под красноватой коркой.

Снежинки кружатся над брошенным гнездом,
мигает гаснущий фонарик,
и смотрит рыболов, как в лунке подо льдом
блестит танцующий пескарик.
Витковский

Неудобная тема еще раз

ГРИГОРИЙ ТЕПЛОВ. КАНАТОХОДЕЦ. 1779

Смотри на того, кто по канату на высоте скачет. Не привычкою ли они то себе приобретают? Все такие движения, которые превосходят почти разум человеческий, и за которые так, как за великую диковинку, платят люди деньги, чтобы только их видеть, все такие движения не что иное, как привычка тех людей, у которых все части и все их сложение то же, что у других, которые тому удивляются.
Григорий Теплов. Знания, касающиеся до философии.

Не бывает лова без прилова
без трубы не вылетишь в трубу.
Вот и для Григория Теплова
выпал случай повернуть судьбу.

Жил был бы он от порки и до порки,
но судьба подумала слегка,
и метнула сразу две шестерки
бедному сынку истопника.

Многие ли помнят о пройдохе?
А ведь был удачлив – будь здоров –
баловень фортуны и эпохи
двух Екатерин и трех Петров.

При Аннет, и при Елизавете,
избегая дружбы и вражды,
он умел, как мало кто на свете,
вовремя отпрянуть от беды.

Но, не вникши в родовую завязь,
этот наш обычно ловкий тип,
шлезвигскому князю не понравясь,
чуть не угодил как кур в ощип.

Вовсе глупо так попасться в сети!
Он умело заточил перо,
рассудил, что Катя лучше Пети,
и поставил душу на зеро.

Оказался царь из бестолковых,
даже в Шлезвиг свой не убежал.
Гриша получил мешок целковых
лишь за то, что вилку придержал.

Тут фортуна двери отворила,
тут Теплову сделалось тепло:
и его, и нежного Кирилла
на вершину власти вознесло.

Если ты вцепился в хвост лососий,
больше не мечтай о карасе.
Мало ли на свете Малороссий –
но друзьям достались сразу все.

Тут почал стучать какой-то дятел
что Теплов затеял жуткий ков:
в койке у себя перелохматил
за неделю тридцать мужиков.

Им бы, дурням, с участью смириться,
на дворе совсем другой сезон.
Мужиков сдала императрица
денщиками в дальний гарнизон.

Кроется в любой первооснове
соприкосновение полов.
Чуть не в койку сунул Казанове
некоего юношу Теплов.

Веденецкий гость, отнюдь не струся,
принял сей подарок без стыда.
Так же, как вода сбегает с гуся,
от Теплова бегала беда.

Он решал – когда и кто загнется,
никаким судам не подлежа,
с истым мастерством канатоходца
проходя по лезвию ножа.

Накопив мешок заслуг немалых,
вовсе не завися от властей,
так и жил он в серых кардиналах
более не трогая костей.

Вот и все об этой эпопее
вот и все о божием рабе.
Воронцовой-Дашковой скупее
оказалась память по тебе.

Истина воистину шершава.
Остается вымолвить в конце:
то, на чем воздвигнута держава,
начиналось в ропшинском дворце.

Всего в деле фигурируют 9 мужиков, служивших у Теплова на разных должностях, – семеро крепостных и двое бывших у него в услужении малороссов (которые тогда еще не были крепостными, они будут закрепощены в 1783 г.). Слово «мужеложество» почасту употребляется в связке со словом «сквернодействие», как на языке тайной экспедиции XVIII века назывался оральный секс (минет), иногда с пояснением – «делать скверность за щеку».
Неоднократно упоминаемый в тексте граф Кирилл Григорьевич Разумовский, в доме которого в основном происходили «изнасилования», в 1750 году стал гетманом Малороссиии, и Теплов всегда находился при нем, заведовал его канцелярией и был фактическим правителем Малороссии. Прежде Теплов был наставником при 15-летнем Разумовском, сопровождая его в заграничном путешествии – Кенигсберге, Берлине, Геттингене, во Франции и Италии.
Михаил Осокин
Г-н Алсуфьев представил меня другому статс-секретарю, Теплову, любителю пригожих мальчиков; он выслужился, удавив Петра III, которого не смогли отравить мышьяком, ибо он пил лимонад. <...> Я застал у Бомбаха чету путешественников и двух братьев Луниных, в ту пору поручиков, а ныне генералов. Младший из братьев был белокур и красив как девица; он был любимчиком статс-секретаря Теплова и, будучи умным малым, не только плевал на предрассудки, но и поставил себе за правило добиваться ласками любви и уважения всех порядочных людей, с коими встречался. Предположив в гамбуржце Бомбахе те же наклонности, что и в г-не Теплове, и не ошибившись, он решил, что унизит меня, ежели не ублажит и меня. <...> Мы с юным россиянином явили друг другу доказательства самой нежной дружбы, кою поклялись хранить вечно.
Джакомо Казанова
Витковский

Актуальное

ДЕНИС ФОНВИЗИН. БРИЛЛИАНТ СЕН-ЖЕРМЕНА. 1778

Был великий Фонвизин большой зубоскал,
хоть царица и видела в нем радикала.
Современникам прямо на то намекал,
что Париж – это куча ослиного кала.

Он поведал России, что город осклиз:
был Денис от рожденья смышлен, да капризен.
И где зад, где перед, и где верх, и где низ
не хотел даже думать великий Фонвизин.

Жил в Париже Денис, и не ждал перемен,
полагая, что место его – при буфете,
и считая, что друг его, граф Сен-Жермен,
не простой шарлатан, а первейший не свете.

Тот умел плутовство превратить в торжество,
три копейки умел превратить в трехрублевик,
но старался не помнить о том, что его
из Парижа прогнал предыдущий Людовик.

Сен-Жермен из Парижа свалил налегке,
от французов слегка получив по затылку,
и в России, по просьбе прелестной Фике,
отковал совершенно особую вилку.

Отличался задуманный план красотой:
было вовсе не важно на ропшинской ловле,
кто возьмется орудовать вилкою той –
Алексей ли Орлов ли, Григорий Теплов ли.

И на том порешили командою всей:
чтоб закрасить царице великое горе,
ей богатый подарок найдет Алексей,
ну, а он не найдет – так подыщет Григорий.

И Григорий сказал: «Дорогой антиквар,
я не в силах ручаться за собственный разум!»
И сказал Сен-Жермен: «Не дари самовар –
отправляйся к царице с зеленым алмазом.

Сей подарок приятен любому царю:
положу в котелок кардамону, лимону,
и огромный алмаз для царицы сварю,
как варил постоянно царю Соломону».

Сен-Жермен был весьма деловой человек,
тут не важно, что был он законченный жулик,
и Орловы на праздник, залезши в сусек,
подарили царице немыслимый брюлик.

...Был тот граф, говорят, португальский еврей.
говорят, короля убеждал, чуть не плача,
чтобы оный король меж своих пушкарей
никогда не держал уроженцев Аяччо.

А тому пушкарю он советовал впредь
если очень неймется, так бегать по кругу,
потому как не стоит к Бобруйску переть,
и совсем бесполезно переть на Калугу.

...Это сказка, которая вовсе не врет,
ибо сложена жизнью всерьез и на совесть.
Наш блистательный граф все никак не помрет,
и едва ли когда-нибудь кончится повесть.

Колесо у Фортуны ползет не спеша,
разве только скрипит обреченно и глухо.
И все та же кипит на конфорке лапша,
и читатель доверчиво выставил ухо.

Что ж надлежит до другого чудотворца, Сен-Жерменя, я расстался с ним дружески, и на предложение его, коим сулил мне золотые горы, ответствовал благодарностию, сказав ему, что если он имеет толь полезные для России проекты, то может отнестися с ними к находящемуся в Дрездене нашему поверенному в делах. Лекарство его жена моя принимала, но без всякого успеха; за исцеление ее обязан я монпельевскому климату и ореховому маслу.
Денис Фонвизин – Никите Панину (1778)
Витковский

СКАЖЕМ ТАК - ПЕРЕСКАЗ,,,

ЛЕ КОРБЮЗЬЕ. PECUNIA NON OLET*. 1929

"Бред пьяного кондитера"
Ле Корбюзье о Соборе Василия Блаженного

Черт тебе велел к черту в слуги лезть,
Дура старая, неразумный шлык!
Иван Бунин. Русская сказка.

Славься, брутальность, долой травести!
Ты приходи-ка на помощь, смекалка!
Город, конечно, придется снести –
он устарел, потому и не жалко.

Все возраженья – оставьте толпе.
Много ль возьмешь с обывателей глупых?
Ежели дорог вам стиль «обшарпе»,
ну и прекрасно, живите в халупах.

Выбор: былое «люли-разлюли» –
или дворец из стекла и металла.
Очень уж мало в России земли:
вот и базарить ее не пристало.

Смерть корнеплодам во имя ботвы,
рыбки вредны для сольфеджио птичек.
Нужно следить, чтоб на месте Москвы
зря не торчал ни единый кирпичик.

Город пока что похож на амбар,
где карамельщик налег на спиртное.
Так что как только не станет хибар,
тут же сносите и все остальное.

Кремль подмывает речная волна
(Кремль мы не трогаем, напоминаю), –
думаю, вовсе река не нужна,
лучше ее мы направим к Дунаю.

Я понимаю, что вам нелегко
камни убрать со своих огородов.
Стиль «разгроме» или стиль «раздрако» –
могут потребовать неких расходов.

Город ваш – скопище ветхих берлог.
Вы головы не ломайте особо.
Просто введите сортирный налог –
двести сортиров на два небоскреба.

Дух революции в вас не потух.
Верю: в России огромный излишек
маней, пекуний, гринов, шелестух,
тугриков, бабок, купилок и фишек.

Так что давайте: ударим сплеча,
плакать довольно о жизни вчерашней.
Если не хватит, пардон, кирпича.
смело пожертвуем Спасскою башней.

...Только успел он промолвить сие –
как возмутилась община рептилий.
Выгнали славного Ле Корбюзье,
без обсужденья фасадов и стилей.

Пусть небоскребы растут, как грибы,
только учитывать надо при этом:
нечего к демону рваться в рабы,
нечего в карты играть с Бафометом.

* Деньги не пахнут (лат).