Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Витковский

Антология "Франция в сердце" вышла в свет

Санкт-петербургское издательство "Крига" выпустило в свет трехтомную антологию французской поэзии "Франция в сердце", охватывающую поэзию этой страны с середины XII века по середину XX века. В трехтомник включено около 2000 стихотворений в переводах более чем 200 переводчиков - от Александра Сумарокова (1717-1777) до Никона Ковалева (р. 1990), приблизительно половина переводов выполнена специально для данного издания. Составитель - Евгений Витковский, научный редактор - Артем Серебренников. Книга будет продаваться в Москве на ярмарке "Нон-фикшн" 5-9 декабря. Отмечу, что издание осуществлено без поддержки фонда Пушкин и Французского посольства, в ней отказавших. Предупреждая постоянный вопрос: издание - без параллельного текста, но важная информация (имена поэтов и пр.) приведена на языке оригинала
Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Монастырский суп

Забредши в парк, похожий на пустырь,
оголодав и ослабев вконец,
ты согласишься двинуть в монастырь,
куда идут бродяги на супец.
И ждешь в толпе ты чуть ли не века,
что тяжкий пар повалит от котла,
и возвестят удары черпака:
отрепышам пожрать пора пришла.

Трясет над первой мискою тебя,
ошпарившись, идешь ты за второй,
и, долго шкварки вилкою скребя,
томишься возвратившейся хандрой.
Прихлынут слезы, как двойной ручей,
и блевануть захочешь неспроста
не только миской слопанных харчей,
но жизнью всею, той что прожита.

Отбросишь третью, и притом назло:
отчаяние станет таково,
что никакое горькое бухло
позор не смоет с нёба твоего.
И ты начнешь гордиться нищетой,
и побредешь по жизни как слепец,
наведаешься в тот же парк пустой
и позовешь бродягу на супец.

1927
Витковский

Краудфандинг: издание книги "Град безначальный" вновь продолжается.

КАРЛ ГУСТАВ ЭМИЛЬ МАННЕРГЕЙМ. 1940

Почетный маршал, регент-берендей,
большой знаток людей и лошадей,
герой в бою, игрок на ипподроме,
корнет Кавалергардского полка,
не спасший адмирала Колчака
недолгий президент страны Суоми.

Конечно, утверждать я не берусь,
что он спасать бы стал Святую Русь,
но обмозгуем, на глазок прикинув
расчет возможных выгод и затрат,
коль усмирять мятежный Петроград
послал бы он сто тысяч белых финнов.

Пожалуй, через три-четыре дня
притихла бы тупая матросня,
пришипился бы город малохольный,
и поберег бы собственный живот
какой-нибудь Путиловский завод,
какой-нибудь, возможно, даже Смольный.

…Кавалерист не помышлял, поди,
чтó именно швейцарские вожди
в конюшне императорской устроят,
как всех своих жокеев обдурит
бухой эпилептический гибрид,
научно-фантастический зеброид.

Bien sûr, natürlich, varmasti, of course:
звалась его столица «Гельсингфорс»
не только петербургскими царями.
Видать, и не мерещилось ему,
как на нее посыплются в дыму
московские корзины с сухарями.

Случайно не случилось ли тогда
что лошадей заели овода,
и удержать не вышло колесницу?
И не был ли рогат или хвостат
прославленный сто первый депутат,
решивший сдвинуть финскую границу?*

Не выиграть ни скачку, ни пари.
Опять летели с неба сухари
у краешка всеевропейской свалки,
спастись пыталась моська от слона,
и шла позиционная война,
напоминая драку в коммуналке.

А дальше – царство памяти и снов,
и больше ни чинов, ни орденов,
любимая кобыла у лафета**,
дописана последняя глава,
и повесть мемуарная черства
как жесткая армейская галета.

Что наша жизнь? Музейный экспонат.
Мусолит Парка высохший канат,
пройдет лишь миг, порвутся волоконца,
но надо все же взять под козырёк:
хотя с трудом, но маршал уберёг
родной приют убогого чухонца.

*25 июня 1941 парламент Финляндии проголосовал за войну с СССР. Против не выступил никто; но из 200 депутатов 99 не стали голосовать. Объявление войны состоялось с перевесом в один голос.
** реальная лошадь по кличке Катя.

Витковский

Краудфандинг: издание книги "Град безначальный" продолжается.

AQUA GRAVIUS QUAM SANGUINE*

Сто сорок дней к Москве ползли войска,
и доползли до минус сорока.
Почти замерзло топливо в машинах.
Вершки идут войной на корешки.
Гудериан идет на Петушки,
и он не слышит криков петушиных.

Всего-то нужно, Господи прости,
не дать врагам копыта унести,
сломать рога и оборвать стрекала, –
трясет Москву, она почти в кольце,
и все решат четыре дня в Ельце,
и через месяц будем у Байкала.

Еще не вылез русский грамотей
ни из курной избы, ни из лаптей,
не протрезвел от пьяного угара,
рабы ничем не лучше, чем вожди,
пусть даже Ниагара впереди –
германцу по колено Ниагара.

Неодолим судьбы круговорот:
впустую хорохорится банкрот;
проторговался, ну так и закройся.
Всем недовольным лучше околеть,
поскольку никому не одолеть
висящего в зените хакенкройца.

Но не желает видеть бог войны,
сломавшегося льда реки Дубны,
проснувшейся под черными волнами,
стены воды, что рушится во тьму, –
и не сулит победы никому
громада рукотворного цунами.

Изгоя переборет ли изгой?
В сторонку отложив на час-другой
заботу крестьянах и цыганах,
смыкаются две линии врагов:
идет война приемышей богов
с племянниками идолищ поганых.

Вода хранит от пламени Москву,
не удержаться танку на плаву,
ему не хватит ярости звериной,
не выполнить ему наказ вождя,
и в ледяную бездну уходя
ему не притвориться субмариной.

Нет очевидцев, и не нужен штраф,
наказан будет всякий, кто неправ,
и правый не избегнет наказанья,
не будут разбираться господа,
что в этой жизни кровь, и что вода,
и что такое – точка замерзанья.

Открыты шлюзы, вывернут бетон,
хохочет сухопутный Посейдон,
обрушилась небесная секира,
война до кульминации дошла
и гордого германского орла
уже склевал двуглавый голубь мира.

*Вода страшнее чем кровь (лат.)
Витковский

В ту же книгу

МОСКВА БУТАФОРСКАЯ

Столетья здесь поналомали дров.
Куда-то делся Алевизов ров,
и не было китайских церемоний,
когда сносили Чудов монастырь
и разве что не превращен в пустырь
краснокирпичный этот пандемоний.

Империя махала помелом
всегда пускалось что-нибудь на слом,
во имя украшенья цитадели,
империя махала кочергой,
взамен дворца вставал дворец другой,
и получалось так, что все при деле.

История устроила парад,
увяз в дерьме первопрестольный град
по самые, простите, помидоры,
когда, по воле матушки Фике,
чуть вовсе не сползли к Москве-реке
Архангельский и прочие соборы.

Εεχαριστώ πολύ, ευχαριστώ,*
за то и это, главное – за то,
что здесь не все досталось урагану,
что не всегда тут слушали царя,
хоть было все одним до фонаря,
хоть было все другим по барабану.

То славный бой, то просто мордобой
торжествовали в день и в час любой
мораль медузы, совесть осьминога,
сплошной канкан личинок и червей:
но к счастью, из пятнадцати церквей
осталось восемь, что довольно много.

Висела туча, словно синий кит,
а на земле бюро царей Никит
совало бомбу в руки психопату,
бездомный пес рычал на караван,
копал градостроитель котлован
и трепетал, вонзая в грунт лопату.

Торчит неуважаемый дворец,
любимый солонец и лизунец
заезжих дагестанок и декханок,
и сколько тут ни пролито чернил
но никоторый съезд не отменил
инаугураций, пуримов и ханук.

Не могут ни сезам, ни мутабор,
поднять из праха Сретенский собор,
Спас на Бору отправился в былое,
колодец пуст, и провалилось дно,
и серым пеплом сделалось давно
все, что лежало здесь в культурном слое.

Страна великих дел не при делах,
стекляшки звезд, фольга на куполах,
и сколько голубь в вышину ни порскай,
его не видит ангельский синклит,
что ничего уже не посулит
видению столицы бутафорской.

* Эфхаристо поли, эфхаристо, (Спасибо, большое спасибо [греч.])
Витковский

Кода

МИСТИКА ДОНСКОГО МОНАСТЫРЯ. РУССКИЙ СПУН-РИВЕР. ОММАЖ ЭДГАРУ ЛИ МАСТЕРСУ

Допустим, отворяются врата,
и все вернулось на свои места:
у вечности какая-то оплошка.
Допустим, что ошиблись писаря,
допустим, что у стен монастыря
сегодня протекает речка Ложка.

...Все кладбища российские просей –
пожалуй, нет ни одного русей:
здесь турков нет, здесь очень мало немцев,
и посреди десятка Дурново
еврея не найдешь ни одного,
и вряд ли из китайцев – Иноземцев.

Сюда, как знаменитый кур в ощип,
ложился тип, а чаще прототип –
и фараонщик, и жена чужая:
но сочинитель – барин, посему
врать обо всем разрешено ему,
что хочет, и как хочет, искажая.

Какая дичь среди погостных мест!
Обрубки, даже вроде бы не крест, –
видать, потомки и не раскусили
того, что означает сей фасон
одно: что розенкрейцер и масон
советник был, Караченцев Василий.

Тут спит Великий Пушкинский Хурал,
с кем Пушкин спал, кто в карты с ним играл,
комплект могил изрядно бестолковый,
а ты помедли, да скорей отрыщь,
прохожий, от чудовищных гробищ
мемориала Дарьи Салтыковой.

Такой-то князь, такая-то княжна,
такой-то муж, такая-то жена,
родня тверская, а еще ямская,
вдова и тетка, внучка и сестра,
и дважды два ни два ни полтора,
и публика еще бог весть какая.

Но дважды два еще не трижды три!
Архимандриты здесь, пономари,
и разобрать порой невыносимо,
кто финн, кто швед, кто скиф, а кто сармат,
кто астроном, а кто и нумизмат,
кто Корж, кто Корш, а кто и Зой Зосима.

Понятно, что не каждый тут велик,
не Муцухито и не Менелик,
но мириады кружатся над бездной
теней, не утерявших имена,
и благородно тут сохранена
тропа к могиле Марфы Затрапезной.

Случалось, что масон и патриот
к себе вставлял Мохаммеда в киот,
другому нужен был Ахурамазда,
вовеки тайн своих не разгласят
Голицыных примерно пятьдесят
а Долгоруких больше, и гораздо.

Помилуй Бог поэта-алкаша,
в нем мучились и тело и душа, –
все нынче по нулям, и оба квиты.
К его стихам потомок охладел,
но все-таки надгробный новодел.
прикрыл нетрезвый прах архипииты.

Тут всякому назначен свой шесток:
к кому-то меч судьбы весьма жесток,
к кому-то век хоть сколько-то, а ласков,
и, посреди сиятельных воров,
тут спят Василий, так сказать Перов,
и даже, извините ли, Херасков.

На каждом, как тавро и как клеймо,
печальное могильное бонмо,
читаем их, и понимаем: просто
мы тоже только гости на земле,
десятая вода на киселе
любому из насельников погоста.

Такое вот приятное родство.
Здесь больше не хоронят никого:
и невелик доход по части свечек
от тех, кто эпитафией клеймён:
здесь вдаль течет одна Река Времён,
и больше – никаких заметных речек.

Один итог – ничто не навсегда.
И все темнее мутная вода,
куда Харон закидывает сети,
и с каждым днем читать все тяжелей
сей перечень разбитых кораблей,
стираемый эрозией столетий.
Витковский

Актуальное

ДЕНИС ФОНВИЗИН. БРИЛЛИАНТ СЕН-ЖЕРМЕНА. 1778

Был великий Фонвизин большой зубоскал,
хоть царица и видела в нем радикала.
Современникам прямо на то намекал,
что Париж – это куча ослиного кала.

Он поведал России, что город осклиз:
был Денис от рожденья смышлен, да капризен.
И где зад, где перед, и где верх, и где низ
не хотел даже думать великий Фонвизин.

Жил в Париже Денис, и не ждал перемен,
полагая, что место его – при буфете,
и считая, что друг его, граф Сен-Жермен,
не простой шарлатан, а первейший не свете.

Тот умел плутовство превратить в торжество,
три копейки умел превратить в трехрублевик,
но старался не помнить о том, что его
из Парижа прогнал предыдущий Людовик.

Сен-Жермен из Парижа свалил налегке,
от французов слегка получив по затылку,
и в России, по просьбе прелестной Фике,
отковал совершенно особую вилку.

Отличался задуманный план красотой:
было вовсе не важно на ропшинской ловле,
кто возьмется орудовать вилкою той –
Алексей ли Орлов ли, Григорий Теплов ли.

И на том порешили командою всей:
чтоб закрасить царице великое горе,
ей богатый подарок найдет Алексей,
ну, а он не найдет – так подыщет Григорий.

И Григорий сказал: «Дорогой антиквар,
я не в силах ручаться за собственный разум!»
И сказал Сен-Жермен: «Не дари самовар –
отправляйся к царице с зеленым алмазом.

Сей подарок приятен любому царю:
положу в котелок кардамону, лимону,
и огромный алмаз для царицы сварю,
как варил постоянно царю Соломону».

Сен-Жермен был весьма деловой человек,
тут не важно, что был он законченный жулик,
и Орловы на праздник, залезши в сусек,
подарили царице немыслимый брюлик.

...Был тот граф, говорят, португальский еврей.
говорят, короля убеждал, чуть не плача,
чтобы оный король меж своих пушкарей
никогда не держал уроженцев Аяччо.

А тому пушкарю он советовал впредь
если очень неймется, так бегать по кругу,
потому как не стоит к Бобруйску переть,
и совсем бесполезно переть на Калугу.

...Это сказка, которая вовсе не врет,
ибо сложена жизнью всерьез и на совесть.
Наш блистательный граф все никак не помрет,
и едва ли когда-нибудь кончится повесть.

Колесо у Фортуны ползет не спеша,
разве только скрипит обреченно и глухо.
И все та же кипит на конфорке лапша,
и читатель доверчиво выставил ухо.

Что ж надлежит до другого чудотворца, Сен-Жерменя, я расстался с ним дружески, и на предложение его, коим сулил мне золотые горы, ответствовал благодарностию, сказав ему, что если он имеет толь полезные для России проекты, то может отнестися с ними к находящемуся в Дрездене нашему поверенному в делах. Лекарство его жена моя принимала, но без всякого успеха; за исцеление ее обязан я монпельевскому климату и ореховому маслу.
Денис Фонвизин – Никите Панину (1778)
Витковский

СКАЖЕМ ТАК - ПЕРЕСКАЗ,,,

ЛЕ КОРБЮЗЬЕ. PECUNIA NON OLET*. 1929

"Бред пьяного кондитера"
Ле Корбюзье о Соборе Василия Блаженного

Черт тебе велел к черту в слуги лезть,
Дура старая, неразумный шлык!
Иван Бунин. Русская сказка.

Славься, брутальность, долой травести!
Ты приходи-ка на помощь, смекалка!
Город, конечно, придется снести –
он устарел, потому и не жалко.

Все возраженья – оставьте толпе.
Много ль возьмешь с обывателей глупых?
Ежели дорог вам стиль «обшарпе»,
ну и прекрасно, живите в халупах.

Выбор: былое «люли-разлюли» –
или дворец из стекла и металла.
Очень уж мало в России земли:
вот и базарить ее не пристало.

Смерть корнеплодам во имя ботвы,
рыбки вредны для сольфеджио птичек.
Нужно следить, чтоб на месте Москвы
зря не торчал ни единый кирпичик.

Город пока что похож на амбар,
где карамельщик налег на спиртное.
Так что как только не станет хибар,
тут же сносите и все остальное.

Кремль подмывает речная волна
(Кремль мы не трогаем, напоминаю), –
думаю, вовсе река не нужна,
лучше ее мы направим к Дунаю.

Я понимаю, что вам нелегко
камни убрать со своих огородов.
Стиль «разгроме» или стиль «раздрако» –
могут потребовать неких расходов.

Город ваш – скопище ветхих берлог.
Вы головы не ломайте особо.
Просто введите сортирный налог –
двести сортиров на два небоскреба.

Дух революции в вас не потух.
Верю: в России огромный излишек
маней, пекуний, гринов, шелестух,
тугриков, бабок, купилок и фишек.

Так что давайте: ударим сплеча,
плакать довольно о жизни вчерашней.
Если не хватит, пардон, кирпича.
смело пожертвуем Спасскою башней.

...Только успел он промолвить сие –
как возмутилась община рептилий.
Выгнали славного Ле Корбюзье,
без обсужденья фасадов и стилей.

Пусть небоскребы растут, как грибы,
только учитывать надо при этом:
нечего к демону рваться в рабы,
нечего в карты играть с Бафометом.

* Деньги не пахнут (лат).
Витковский

Навеяло...

ПОЛЛИ АДЛЕР. МАДАМ НАВСЕГДА. 1943
(Маленькая ночная серенада)

Сколько бедную землю враги ни утюжь –
а народ нарождается снова и снова.
Потому и заглянем в полесскую глушь,
в христорадницкий штетл, в местечко Янóва.

...Ну не то, чтоб она родилась во дворце,
ну не то, чтоб мечтала о звездах на небе,
ну не то, чтоб училась в самом Егупце,
но читать и писать научилась у ребе.

То москаль, то хохол, то бульбаш, то цыган
шерудили в округе, с евреями ссорясь,
и подальше, в какой-нибудь там Мичиган,
отослал свою тохтерле папенька Моррис.

Что такое – еврейке оставить семью –
не поймешь, даже если большой юдофил ты.
Ей на время пришлось превратиться в швею,
а такая работа – совсем не гефилте.

Да еще мужики тут – то ниггер, то гой,
пусть бы трахался каждый со старой кухаркой.
Перл решила, что хочет дороги другой:
коль живешь средь ворон – как ворона и каркай.

Выбрать девочек – та же игра в поддавки:
все в порядке у женщины было со вкусом,
и голландца себе пригласила в дружки,
и голландец тот был ну никак не зулусом.

Тот голландец варил башмалу на спиртах,
предложил ей для дела в подарок забацать
то, чего не привидится даже в мечтах –
респектабельный дом этажей на пятнадцать.

Кто бы думал, что в жизни вот так пофартит?
Счастье рядом, так вот и хватай поживее.
В тот же миг кумт мит эсн а гройс аппетит:
а гекончете стала мадам на Бродвее.

Если пьянка пошла – отворяй погреба,
наливай, и хватайся за чье-нибудь пузо.
Учинила к тридцатому году судьба
кинофильму, достойную Марио Пьюзо.

Было Полли ворочать большие дела
не сложнее, чем стрелы таскать из колчана.
Выбирая защиту, она поняла:
Аль Капоне – фуфло против Лаки Лучано.

Сан-Хосе, Сан-Франциско, Майами, Детройт,
вы не смейте мадам наступать на мозоли,
а не то вам устроит она зисн тойт,
ибо девочки многое могут у Полли.

Коль военный бы чин полагался мадам,
так она бы тянула на чин генерала.
Восемь лет Аль-Капоне ходил по судам,
а она меньше месяца зекам стирала.

Словно главная в улье великом пчела,
раздающая мед, мы при этом отметим,
так нехило на свете она пожила
и на пенсию тихо ушла в сорок третьем.

В Калифорнии лето и яростный зной.
А мадам, подустав от привычной картины,
под пьянящие песни кукушки ночной
отлетает навеки в свои палестины.

*...Это время от разрушения Второго храма до создания Государства Израиль. Время галута - период гонимой и бездомной нации. Народ находился в рассеянии. Давид Бен-Гурион посвятил свои исследования теме “Ликвидация галута и возвращение в Израиль”, будто евреи всего мира сейчас немедленно бросятся в лоно нарождающегося государства. Он был социалист и романтик и верил в химеры. Этого не произошло. Но язык идиш был запрещен, а в городах ходили по улицам молодые люди и вслушивались в речи, которые вели меж собой евреи. Услышав народный язык, израильские бригадмильцы немедленно пресекали такое общение. Были запрещены театральные постановки на идиш, издание книг, концерты. Это был самый настоящий геноцид против людей, поверивших в свое спасение на родине. И проводился он со всей большевистской непоколебимостью.<...>
А на Второй авеню в Нью-Йорке работало 28 театров на языке идиш, два - на Бродвее, при этом каждый театр выпускал журнал на этом же языке, а всего в США выходило около 150 изданий на мамэ-лошн во главе с ежедневной газетой “Форвертс”, с которой в свое время сотрудничал Лев Давидович Троцкий. Эти издания непременно публиковали уроки английского для вновь прибывших, без них и еврейского театра трудно себе представить жизнь евреев Старого и Нового света, которые, неизменно перемешиваясь, жили в единой культуре идиша. Так что приезжая в Нью-Йорк “ из глубин Расеи”, пройдя под факелом свободы через остров Либерти, любой местечковый искатель счастья оказывался не в безъязыком пространстве, а в родной языковой среде, где ему как могли помогали быстрее освоиться на новых берегах.

Владимир Левин
Витковский

Табличка на указателе в Донском монастыре

ВАСИЛИЙ ОГОНЬ-ДОГАНОВСКИЙ. СТОС. 1838

Был в жизни ты гончак, иль драпал от погонь?
Ты был ли альбатрос, иль птичка-невеличка?
...Кто вспомнил бы о том, что догорел огонь,
когда бы не сия убогая табличка.

Хрень мемуарная, мышиная возня,
попытка прошмыгнуть под кустик исполинский.
Огнем не опален, выходит из огня
знакомый Пушкина, известный Чекалинский.

Кто стал бы ждать тебя с дубиной за углом?
Илья Иванович, или Иван Паисьич?
Спроворил ты, герой, за карточным столом
всего лишь сорок семь небогатырских тысяч.

Коль снисхождения не просишь у богов,
то будешь вкус искать в дуранде и баланде.
Коль скоро семпелем не выйти из долгов,
то для чего твердить «атанде», да «атанде»?

Переменяется игрецкая латынь,
то хамоватее становится, то строже:
«атанде» кто ж поймет, зато поймут «отзынь»,
что для картежников почти одно и то же.

На стороне твоей непостоянный рок,
и потому играй, и попусту не цыцкай:
вся память о тебе – вахлачистый игрок
что в дом на Дмитровке мотается с Никитской.

Непросто ободрать его без суеты,
он не такой уж лох, как видится кому-то,
два раза проиграть ему обязан ты,
никем не пойманный маэстро баламута.

Почти ничтожен шанс попасться на вранье,
ударить в грязь лицом в эпоху макадама,
и вся при этом цель – ответить при плие
великой репликой: «Убита ваша дама».

Ты тленья убежал, спаси тебя Христос,
пляши теперь, паяц, хоть плавно, хоть вприскочку,
на эти тысячи, что выиграны в стос,
хотя не сорок семь, а двадцать, и в рассрочку.

Пусть все доиграно, пусть вы теперь враги –
колоды с ложками в одну могилу лягут.
Посмертно выплатят тебе его долги,
но ты переживешь его всего-то на год.

Уместно ли овсу лежать по закромам?
Ведь все одно сгниет он поздно или рано,
и потому пора отправить по домам
бухих кибитцеров дворянского катрана.

Но у кого набой, так у того стрельба,
и то уж хорошо, что ты в беду не влип там.
К тому же бонус есть: тебе дала судьба
в монастыре Донском увидеть свой постскриптум.

И вот подходит ночь, и свет последний скуп,
толпятся призраки и сбрасывают маски,
и тонет в вечности попавший под сюркуп
«Знакомый Пушкина», теперь навек в замазке.