Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Витковский

25 лет со дня смерти Валерия Перелешина

Внимание.
7 ноября 2017 года исполняется 25 лет со дня смерти выдающегося русского поэта Валерия Перелешина. Издательство «Престиж Бук» выпускает к этой дате практически полное собрание стихотворений Перелешина в трех томах. Тираж ограничен, но на Озоне книга будет; можно будет купить и просто в издательстве. В настоящее время трехтомник находится в типографии. Издание снабжено исчерпывающими комментариями.
Витковский

Дункан Маккей. Элегия о гибели в Гайкском лесу

В последнее Рождество XVIII века долину Баденох в Хайленде облетела весть: ушедший в горный Гайкский лес «Черный Капитан», он же «Черный Офицер» Джон Макферсон (1724-1800) вместе с четырьмя молодыми спутниками погиб в горах, когда охотничий домик, в котором они укрылись, раздавила каменная и снежная лавина. Репутация у Черного Офицера была хуже некуда: он занимался «черной вербовкой»: подбрасывал юношам в карманы «королевский шиллинг», после чего они автоматически становились солдатами. Видимо, он набирал себе полк для продвижения по службе, но народ подозревал его в худшем, и когда он погиб подобным образом, немедленно пошел слух, что у него пришел срок расплаты с дьяволом: в первое Рождество после того, как ему исполнилось 75, да еще в круглый 1800-й год он принес в жертву и себя и спутников. Чем дальше от долины Баденох передавался рассказ, тем больше он обрастал подробностями; имеются рассказы о нем у Вальтера Скотта, у Джеймса Хогга и у Эндрю Лэнга.
Надо сказать, что, кроме элегии Дункана Маккея, существует еще и элегия на ту же тему, сложенная также местным поэтом Малькольмом Макинтайром (1755-1830), возможно, даже более знаменитая, но для перевода я выбрал эту – более всего потому, что его «Элегию на смерть Джеймса Макферсона» я давно перевел.
Написание имен я оставил гэльское.


Дункан Маккей
(ок. 1730 –1825)

Элегия о гибели в Гайкском лесу

Век отошел, и Рождество
Явилось средь ветров и хлада,
Но мы решили, что его
Считать за Рождество не надо.

Не праздник, – только холода.
Не смех и радость, а печали.
Одни лишь горе и беда
Тогда нам в двери постучали.

Был ледяным олений бор,
Пурга ярилась над долиной,
И был зачитан приговор
Той ночью, тягостной и длинной.

Мы с ног валились на ветру,
Заледенела вся округа,
И нам про мертвых в том бору
Ни слова не сказала вьюга.

Нас ждали грустные дела,
Зачем-то важные фортуне.
Мы в горы шли забрать тела
Мужчин, погибших накануне.

Там сгинул Черный Офицер
Седой старик в немалом чине.
Куда бы лучше, например,
Ему погибнуть на чужбине.

Он четверых позвал с собой,
Не давши времени на сборы.
Они за ним пошли гурьбой.
Он с ними торопился в горы.

Он, с неизбежным не борясь,
Шагал в застывшие дубровы,
И реял ветра черный князь,
Всех пятерых забрать готовый.

И, коль об этом речь пошла
Любому станет ясно дале:
Он предал смерти лишь тела,
Они свое перестрадали.

Томилось тело, в ночь спеша,
Однако не томилась боле
Освобожденная душа,
Воспрянув к Небу от юдоли.

Всегда пред горестью такой
Живущим, а не мертвым худо.
Не скоро низойдет покой,
Мы на земле еще покуда.

Пока не грянул трубный глас
В душе молитесь, как во храме.
Не за морями смертный час,
И смертный час не за горами.

Зане хула и похвала
Для вас да пребывают чуждо.
Зане награду за дела
Господь назначит коемуждо.

Жестокий воин никогда
Не брезговал вербовкой черной,
Давая повод для суда,
Для сплетни, тяжкой и позорной.

Я все сказал, но лишь на треть,
Но и того довольно ныне,
Увы, чтоб оказаться впредь
Неуважаемым в долине.

Мечтой охотничьей томим,
Шел Дональт, зла не ожидая,
И следом Шемас шел за ним;
При них – борзая молодая.

В их гибели – не их вина;
Теперь оплакивают сына
Там, где гористая страна,
И там, где стелется равнина.

И я печали не таю
О Дональте, питомце чести,
Кто и собакам и ружью
Был верен, как жених невесте.

И Доннах тоже был таков,
В стране, где все живут трудами,
Где не бывает чужаков,
В стране, где мир царит годами.

Его доход хороший влёк,
Полны амбары были житом,
Но он держал свой кошелек
Для милосердия открытым.

Он не остался взаперти,
Когда трещала домовина;
И он почти сумел уйти,
Но догнала его лавина.

И Йану тою же тропой
Легко шагалось молодому.
И ждал его отец слепой,
И сын не возвратился к дому.

Едва знаком был с ними я,
Мешают годы поневоле,
Но говорили мне друзья,
Что мир без них – как хлеб без соли.

На четверых – одна беда,
Но мы не вспомним об утрате
В тот недалекий день, когда
Откроют книгу благодати

В наследство горечь нам дана,
Печаль долину навестила,
И только ваши имена
Теперь сияют, как светила.

Кто обмануть решает ад,
Чей умысел надежно спрятан,
Тот лжет, что он не виноват,
Лишь потому, что виноват он.

Тоски не выразят слова,
Для них не подобрать мотива,
Печальна песня Рождества,
Мучительна и некрасива.

Речей красивых больше нет,
В высотах звезды отблестели,
Запомнится на сотни лет
Невзгода нынешней метели.

Немая горная гряда
Бедой ощерилась овражной.
Дешевой шлюхой был всегда
Проклятый Гайк, колдун продажный.

Не ждите старческих седин,
За все – одна и та же плата.
Спешите отыскать притин
До наступления заката.

Перевод с шотландского гэльского Е. Витковского

Donnchadh MacAoidh
Donnchadh Gobha
Duncan MacKay
(c. 1730 – c. 1825)

An Nollaig mu dheireadh de’n cheud

An Nollaig mu dheireadh de'n cheud,
Cha chuir sinn an cunntas nam mìos;
Gu ma h-anmoch thig i 'rìs,
Bu ghrìomach a bhean-taighe i.

Cha d' fhag i subhailteach sinn,
Cha d' fhuair i beannachd 's an tìr,
Cha d' thàinig sonas r'a linn,
Ach mi-thoilinntinn 's anshocair.

Shéid a' ghaoth 'am frìth nam fìadh,
Nach cualas a leithid riamh,
'S chuir i breitheanas 'an gnìomh,
A bha gun chiall, gun fhathamas.

Bu chruaidh an cath 'san séideadh garbh,
As nach b'urrainn aon fhear 'falbh,
'Dh' ìnnseadh ciamar chaidh an t-sealg,
Dhe 'n làraich mhairbh 'thoirt naidheachd dhuinn.

Rinn sinn an cruinneachadh fann,
'S cha b'ann gu cluich air a' bhall,
Ach 'thoirt nan corp as an fhang,
An gnìomh a bh' ann bu ghrathail e.

Bha ’n t-Othaichear Dubh air an ceann,
Chuir e cùl r'a thigh 's r'a chlann;
Nan tuiteadh e 'n cath na Fràing,
Cha bhiodh a chall cho farranach.

Bha cruaidh fhortan dha 'san dàn,
Thionail e fear dhe gach sràid,
Gu bothan nach do choisrig iad,
Mu thoiseach snaim nan clachairean.

Dalladh a' bhreitheanais chruaidh,
'Mhort e fhéin 's na bh'ann de shluagh;
Bha Prionns' an athair mu 'n cuairt,
'S gu 'n d' fhuair e buaidh an latha sin.

'S duilich leam ni eile th' ann,
Air am bi mòran a' cainnt,
Bha eirbhir nan corp air a cheann
Na dh' iompaich ann am plathadh iad.

Fhuair a' cholunn céusadh cruaidh,
'S a' ghleann dorcha 's nach robh truas,
Mu'n do thog na spioraid suas
Gu sonas buan nam flaitheas iad.

'S géur na saighdean 'n cridh' an t-sluaigh,
Bho 'n d' thog e 'chreach 'san anuair:
Ach biodh bhur dòigh 'am fuil an Uain,
Gu 'm faigh sibh 'n suaimhneas roimhibh iad.

'S coma ciamar thig am bas,
Co dhiù 'a a' mhuir no 's a' chàrn,
Moladh sibhse Rìgh nan gras,
Gu bheil Fear-téarnaidh 'feitheamh ruinn.

Na tugaibhse breith lochdach, luath,
Air ciamar thàinig an uair;
'Sann o'n Bhreitheamh Mhòr tha shuas
Gheibh daoine duais an abhagais.

Recruitigeadh dubh gun àgh,
Cha robh riamh leis ach 'na spairn,
'S chuir e saltraigeadh dhe ainm,
A bhioa luchd-anacainnt 'g aithris air.

A' chasg mi-rùin 'us droch sgéil,
Tha trian m'òrain-sa gu léir;
'S tha teaghlach Baile-Chrodhain fhéin
A' cur mo spéis 'an amharus.

Dòmhnull Mac-Fhionnlaidh nam beann,
Dòmhnull na Tulaich a bh' ann,
Le lodhainn ghasda guu fheall,
'Us Séumas Grannd a' feitheamh air.

Is mòr an ionndrain e 'n àm
A bhi 'cur faoghaid feadh bheann,
Eadar machair shios nan Gall,
'Sa suas gu ceann Srath-Fhaireagaig.

Bu ghill' e 'bheireadh spòrs do rìgh,
Le 'choin 's le 'ghunna neo-chlì;
Bha e connspuinneach 'san strìth,
'S bu mhìn 'sa ghabhail rathaid e.

Donnachadh Mac-Phàrlain [3] gun fheall,
Bu deadh fhear-an-tighe bh' ann;
Làmh fhoghainteach an srath 's an gleann,
Nach faiceadh call an atharraich.

Bu mhath leis pailteas mu làimh,
'S cha b' ann gu 'f halach air càch,
Air a sporan cha bhiodh snàim,
'N uair 'thigeadh àm a chaitheamh dha.

B' fhear spòrs e, comuinn 's gràidh,
Ged thug e seal uainn air chall,
Mu 'n d' fhàs e odhar, anart chàich,
Thug pailteas làmh gu cairidh e.

Bha Iain òg à Fodharais ann,
An geard a' bhaile rinn e bearn;
Ged dh' fhagadh sin athair dall,
Cha b' innisg ann 'sa' bheatha s' e.

Bha e òg gu tigh'nn a' m' chainnt,
Cha robh m' eòlas air ach gann,
Tha mi 'cluiuntinn aig luchd-dàimh,
Gu 'm b' ionndrain anns an talamh s' e.

A cheathrar a fhuair pronnadh chnàmh,
Tha an latha 'tighinn gun dàil,
'N uair 'dh' fhosglar leabhar nan gràs,
'S am faighear sàbhailt' fhathast iad.

Is lòn d' ar n-anmaibh bhur sìth,
'S bhur n-ainmeanan fhaighinn sgrìobht',
'N òighreachd a's gile na ghrian,
A choisinn Righ nan aingeal dhuinn.

Gach neach 'tha 'g imeachd fo an spéur,
'Their gur h-e a neo-chiont féin,
'Tha 'ga shaoradh bho dhroch théum,
Tha spiorad bréìg' a' labhairt rìs.

Sguiridh mi thuiridh nach fhiach,
Cha dean mi tuilleadh 'chur sìos,
'S dona 'n ceòl do 'n Nollag i,
Aig a ro-mheud 'sa sgaradh sinn.

Ach bruidhnidh 'n linn a thig an àird,
Am nùle bliadhna so slàn,
Air a' bhreitheanas so bh' ann,
'S an sgrios a bh' anns a' chathadh ud.

Gadhaig dhubh nam feadan fiar,
Nach robh ach 'na striopaich riamh,
'Na ban-bhuidsich 'toirt 'na lìon,
Gach fear le 'm b' mhiannach laidhe leath'.

O, dùisgibh-se mu 'm fas sibh liath,
'S dlùithibh bhur cas ris an t-sliabh,
Féuch gu 'm bi bhur fasgadh deant',
Mu 'n téid a' ghrian a laidhe oirbh.
Витковский

Трехлинеечка...

СЕРГЕЙ МОСИН. ТРЕХЛИНЕЙКА. 1891

Он вовсе не был из числа ловчил,
лишь заплутал меж трех российских сосен.
От пневмонии тихо опочил
прославленный Сергей Иваныч Мосин.

Он в жизни дров немало наломал,
он вел себя упрямо и ершисто.
Его отец прекрасно понимал,
чтó в жизни светит сыну кантониста.

И этой нищей доле вопреки,
поскольку был внимателен и ловок,
наш парень поступил в ученики,
стал рисовать эскизы для винтовок.

Но над дальнейшим – разве что вздохну,
дела любви и смерти размежую:
он мог бы полюбить свою жену,
однако полюбил жену чужую.

Вот тут и пригодилось мастерство.
Взяла свое крестьянская порода.
Бердан вполне устраивал его,
но требовались деньги для для развода.

Признать афронт способен ли жених?
Надеяться начнет на правоту ли?..
Бодался муж и жаждал отступных.
Сергей – работал на заводе в Туле.

Подобных в мире не найти ветрил!
Грядущий генерал отверг сиесту,
двенадцать лет винтовку мастерил,
и заплатил калымом за невесту.

Цела семья, и дети спасены.
В двадцатый век, ямщик, гони коней-ка!
Загрохотав, на две больших войны
повисла над Европой трехлинейка.

Одно лишь равновесье в пустоте,
и не поймешь ни хорошо, ни худо:
что лучше – знаменитый СВТ,
или родное шпагинское чудо?

Потомок, ты с оценками не лезь!
Еще не то вслепую лезет в сети.
Не нам судить Фемиду, ибо здесь
любовь и смерть лежат на требушете.

Тут странный появляется вопрос:
легко ль перележать кошмар советский
и созерцать войны апофеоз,
спокойствуя в могиле в Сестрорецке?

Тебя рогатка чтит и арбалет,
и шестопер тебе поклоны дарит,
еще тебе – от калаша привет
и кланяется знаменитый баррет.

И пусть теперь решает командир,
атака это, или оборона.
Мы в бой идем, с девизом «миру мир»,
сражаться до последнего патрона.
Витковский

Никто этого, кажется, раньше не заметил

МИСТИКА ПОКРОВСКИХ ВОРОТ

Гром все ближе: десяток ударов подряд.
Собирается ливень: видать, по заказу.
«День, хороший для смерти» – порой говорят.
«День, хороший для жизни» – не слышал ни разу.

Через десять минут будет полный улёт.
Поспешим в ресторан, где, с трудом скособочась,
над перилами мрачный Гамбринус блюёт
и прудам воздает величайшую почесть.

Я от жизни покоя клочок оторву,
в темный угол подальше к стене отодвинусь,
ибо самое время забыть про Москву,
ибо самое время заказывать гиннес.

...Здесь весьма неприятно воняла вода,
это очень обидело нюх Алексашки,
и светлейший приперся на берег пруда,
и названье сменил, как меняют рубашки.

Неохота от кружки идти в слободу,
дайте повод разок похвалить пивовара.
Никуда из кафешки под дождь не пойду,
разве мысленно выйду на угол бульвара.

Ну, а мысленно – что ж, постоим, господа,
поглядим и поймем, содрогаясь немножко:
дом шестнадцать-пятнадцать пред нами, куда
опасается слишком спешить неотложка.

Впрочем, очень полезно сюда подойти.
Путь, быть может, тяжел, но уж точно не длинен:
рядом высится, метрах всего в двадцати,
дом пятнадцать-четыре, тот самый, маринин.

Здесь у жизни и смерти неравный обмен,
и в отчаянье снова и снова и снова
в документы заносят врачи «ЭЭСЭН»,
не проехав еще полпути до больного.

То ли в этом причина, а то ли исход.
Все, что только могли, москвичи просмотрели:
то ли гроб расписной, то ли синий комод
кто-то рядом воздвиг по наброску Растрелли.

Как держава легко улетела в трубу!
Сгнили ветхие доски, слежалась перина.
Четверть тысячи лет в этом синем гробу
дожидалась Москва, что вернется Марина.

Тут захочешь понять, и не сможешь, увы.
Потемнело в глазах: ну и что это было?
И у пятого всадника нет головы,
и скелет у него, а совсем не кобыла.

Сон рассудка не надо мести из избы.
И того уж довольно, что мечется морок,
и на небе сплетается символ судьбы
состоящий из трех неприятных шестерок.

Даже руку поднять не успеешь к челу –
только вскрикнешь, и тут же завалишься на бок.
Сомневаться не надо на этом углу –
хватит – или не хватит в России Елабуг.
Витковский

"Елисеевский", кто помнит

ЮРИЙ СОКОЛОВ 1984

... И вышел он <Елисей> к истоку воды, и бросил туда соли, и сказал: так говорит Господь: Я сделал воду сию здоровою, не будет от нее впредь ни смерти, ни бесплодия.
4-я книга Царств, 2:21


Монетой благородною и звонкой
всегда и все творили колдовство,
а если лоб намазали зеленкой –
так тем не доказали ничего.

Зря, победитель, радуешься, ибо
нисколько не окончен разговор:
кто взят за жабры, тот еще не рыба,
а если пойман – все еще не вор.

Когда в стране начальства слишком много,
то разберись поди в добре и зле:
нет власти аще нежели от бога –
выходит, этой самой в том числе.

Банкнота здесь не стоит ни флорина,
уж лучше проиграть ее в буру,
а будет ли в заказе осетрина,
так то вопрос, простите, к осетру.

Все держится почти на чистой вере:
по принципу: тебе, тебе и мне.
Тут деньги заменяет в полной мере
паек по символической цене.

У осетра в стране большие связи,
намного меньше связей у сига:
и если он уже лежит в заказе,
так он оттуда не рванет в бега.

Лежать на дне и прятаться под глыбы
возможно только с крупным барышом,
однако вовсе не большие рыбы
обычно гибнут в плаванье большом.

Не стоило бы рыть себе могилу,
но чересчур бросается страна
той солью, что не потеряла силу,
но, между тем, державе не нужна.

Семь лет за двести ре дадут по делу:
такая уж погода на дворе,
однако не иначе, как к расстрелу
приговорят за триста тысяч ре.

Пусть не единый правды не увидит,
и ничего не сможет адвокат,
однако тот, кто невиновен, внидет
в Господень рай, а не в олигархат.

И, темень над событьями рассея,
даря пусть не забвенье, но покой,
очистит соль пророка Елисея
реку времен на улице Тверской.
Витковский

Торгсин

МИХАИЛ ЛЕВЕНСОН ТОРГСИН ТРИ РАССТРЕЛА 1938

...кто он такой? А? Откуда он приехал? Зачем? Скучали мы, что ли, без него? Приглашали мы его, что ли? Конечно, – саркастически кривя рот, во весь голос орал бывший регент, – он, видите ли, в парадном сиреневом костюме, от лососины весь распух, он весь набит валютой, а нашему-то, нашему-то?! Горько мне! Горько! Горько!
Михаил Булгаков

Восемнадцатый год – то ли гунн, то ли гот.
Коченеет страна нежилая.
В мире скверных погод нужен точный подход:
расстреляем царя Николая.

Поспрошавши слегка, подберем смельчака,
пусть за дело возьмется умело:
пусть эсеры в чека загребут Колчака –
и свершат процедуру расстрела.

Дорогой кавалер, ты бесцветен и сер,
так что совесть свою свою не насилуй,
Ты, понятно, эсер, но легко в эсесер
подойдешь для работы нехилой.

...И под скрип мокасин шли народы в торгсин
будто мухи на тухлое мясо,
потащив из трясин за куски лососин
три гроша золотого запаса.

У кого номинал, у того и пенал,
держат оный не ради фасону.
Если есть виргинал – не бросайте в канал.
отнесите его Левенсону.

...Он большой соломон развести на лимон
латышей или всяких эстонцев,
он почти гегемон, и бессребренник он,
и согласен на тридцать червонцев.

Где найти апельсин, где купить керосин,
где возьмешь их, такая досада!
Ну, а вы клавесин отнесите в торгсин,
и купите себе все, что надо.

Если есть клавикорд – обменяйте на торт,
сахарок получите за слитки, –
ну, а если милорд в убежденьях нетверд,
пусть милорд собирает пожитки.

Деньги – это балласт: электричество даст
золотая река Днепростроя,
Левенсон – не фантаст, он отменно зубаст
и не будет разрушена Троя.

Продолжая игру, расстегнет кобуру
возгордившись трудом добровольным, –
на советском пиру гордо плюнет в икру:
Левенсон обойдется линкольном.

...Поздно прятать концы: вот приходят гонцы,
каждый – в кожаном, в лучшем костюме
и его, подлецы, уведут под уздцы,
чтобы грохнуть в лефортовском трюме.

Не нарушим табу и подуем в трубу,
и восторженно грянем в кимвалы!
Ты же, Миша, в гробу не ропщи на судьбу.
очи бачилы, що купувалы.
Витковский

Трагедия наоборот

ВСЕВОЛОД КОСТОМАРОВ ФОРЕЛЬ 1865

Лучи так ярко грели, вода ясна, тепла…
Причудницы форели в ней мчатся, как стрела.

Кристиан Шубарт. Форель. Перевод Всеволода Костомарова

В начале и в финале – одна и та же тьма.
Выходит, мы не знали про горе от ума!
Ни ряса, ни сутана безумца не спасут.
Блестящего улана не оправдает суд.

...Веселье, разговоры: гвардейский воротник,
савельевские шпоры, невероятный шик.
Шампанское, улыбки, счастливая пора,
немыслимые штрипки Савельева Петра.

Но, коль не больно ловок – не тереби звонок.
Не сочиняй листовок, коль скоро ты щенок.
С тобой лишь поиграли, сажая в равелин.
Ну да, сидишь в централе, так, чай, не ты один.

Кто водит хороводы, так тот и коновод.
Уроды и юроды – один большой народ.
От Писарева-хайла весь Петербург продрог.
Микола и Михайло отправятся в острог.

Ненастная погода, туманы и дожди.
Коль ты не из народа, туда и не ходи!
В его гнезде осином доносы нарасхват.
Кто пахнет керосином, тот сам и виноват.

Смолкают птичьи трели, печален разговор.
Совсем не до форели, коль ропщет птичий двор!
А кто тут птица филин, а кто петух-индюк?
Тут сам святой Путилин предчувствует каюк.

Тут не процесс, а пытка для чаек и ворон.
Одна живая нитка, при этом с двух сторон.
Так стоит ли усилий усугублять беду
десятками фамилий, придуманных в бреду?

Зачем ходить кругами: мол, непонятно, где
тут Моцарт в птичьем гаме, где Шуберт на воде?
Скажите просто гаду, мол, ты бухой вампир!
Какой тут Шуберт, к ляду, какой такой Шекспир!

Срываются шевроны, нечистая игра.
Серебряные звоны без грамма серебра.
Финал перепродажи, и весь доход таков,
монет не тридцать даже, а пара медяков.

...Все тихо в мертвом доме, и все чернее сны,
и слухи о саркоме уже подтверждены.
Окончены уроки, застелена постель.
и плещется в потоке бессмертная форель.


* Технически именно сыщик И. Д. Путилин и посадил в острог упомянутых Михаила Михайлова и Николая Чернышевского. Серебряные шпоры серебра не содержат (таковое не звенит).
Витковский

Фуга крови, танго смерти, далее - ХХI век

Все тут началось, очевидно, в 1942 году, когда выдающийся буковинский поэт Мозес Розенкранц (еще недавно – Эдмунд Розенкранц) создал свое невероятно жестокое и жесткое стихотворение «Фуга крови». Напоминаю, что Bach по-немецки – не только фамилия великого композитора, но и просто слово «Источник».
…Вот и переводи, как умеешь: «О источник, полный крови…». Коллеги на других языках изворачиваются при переводе этой игры слов как могут. Вот и я попробовал – что сумею, и сумею ли. Оригинал не привожу, он в интернете общедоступен. А Розенкранц еще и писал без знаков препинания. Правда, о нем можно долго говорить – гляньте на годы его жизни – и прикиньте, что четыре из них он провел в лагерях у Антонеску, десять – в советском ГУЛАГе, и лишь потом пешком ушел в Германию.Collapse )
Витковский

ЭЛЕГИЯ ПАМЯТИ ПЕРВОГО И ПОСЛЕДНЕГО

Роб Донн, великий гэльский поэт Сазерленда, много писал о людях – и, как следствие, часто писал о смерти. Точнее, в прямом смысле он ничего не писал: он не только не знал английского – он даже по-гэльски писать не умел. Служа то пастухом, то егерем (и браконьером, не без этого) у графа Рэя в родном Сазерленде, побывав на военной службе в качестве полкового барда (!), он слагал стихи и песни, изредка записывавшиеся доброхотами, - увы, изрядно отредактировавшими его наследие и диалект. Кое-что было записано и профессионально, а мелодии его песен дожили до публикации, правда, более чем через столетие спустя после его смерти. Сейчас Роба Донна гэльские читатели боготворят, числят «гэльским Бернсом» (хоть и родился он за 55 лет до последнего – но… тоже в январскую стужу), однако с 1899 года серьезных изданий его произведений все нет как нет, а единственная монография о нем – Ян Гримбл, «Мир Роба Донна» - не была окончена автором, он умер в начале 1995 года. Книга вышла неоконченной, но обширное представление и о канувшем в Лету гэльском Сазерленде, и о самом Робе Донне она дает.
Я уже предъявил читателем образец творчества Роба Донна – «Элегию на смерть детей арендатора Риспанна». Продолжим знакомство.Collapse )
Витковский

ЭЛЕГИЯ ДЛЯ СКУПЫХ И ЖЕСТОКИХ

Роб Донн был, вероятно, последним из больших гэльских поэтов ныне почти полностью утратившей свой родной язык, самой северной из исторических областей Шотландии – Сазерленда. Как и Дункан Бан Макинтайр, он был охотником, не умел ни читать, ни писать, даже не имел влиятельных покровителей; в силу чего жил на роли егеря и одновременно браконьера в основном на берегах голубого залива (у на севере нас сказали бы “губы”) Лох Эрибол. Его песни были настолько популярны, что записанные лишь в последние годы его жизни, притом с изрядными “смягчениями”, они жили в народе полвека после его смерти – и лишь в 1829 году увидели свет отдельным, совершенно заредактированным изданием. Лишь в 1899 году его песни вышли двумя независимыми книгами; одна из их содержала немало сберегшихся мелодий Донна (многие из них, как выяснилось, неведомыми путями попали даже к Бернсу), зато другая была вдвое больше и содержала около двухсот элегий и песен сазерлендского барда. Несмотря на то, что в наше время в Шотландии царит настоящий культ Роба Донна и его диски выходят один за другим, научного издания его произведений нет до сих пор, а единственная полноценная монография о нем – Йан Гримбл, “Мир Роба Донна”, 1995 – вышла в неоконченном виде, после смерти автора.
В основу переведенной на первый раз элегии положен подлинный случай. Двое старых холостяков, братьев-погодков, жили на отлете от основных ферм на западном берегу Лох Эрибол, в доставшемся им по наследству арендном поместье Риспан, со старой девой-экономкой. Единственное, чем были известны братья – их крайняя скупость. Однажды в самом начале года умер старший брат, следом и младший, и экономка. Накануне первой из смертей они прогнали с пустыми руками нищего от своих ворот.
Обращаю внимание, что произведения Роба Донна написаны на северном диалекте гэльского языка, почти отмершем в наши дни, в отличие от языка полуострова Аргайл и Гебридских островов.

РОБ ДОНН (РОБ МАККЕЙ)
(1714–1778)

ЭЛЕГИЯ ДЛЯ СЫНОВЕЙ АРЕНДАТОРА РИСПАНА

Лишь десять дней с начала года
Прошло, и вот, среди зимы
С людей долги взяла природа:
Троих похоронили мы.
Здоровым и отнюдь не старым
Казался холостяцкий дом,
Но вестник к каждому недаром
Грядет нежданным чередом.
Collapse )