Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Монастырский суп

Забредши в парк, похожий на пустырь,
оголодав и ослабев вконец,
ты согласишься двинуть в монастырь,
куда идут бродяги на супец.
И ждешь в толпе ты чуть ли не века,
что тяжкий пар повалит от котла,
и возвестят удары черпака:
отрепышам пожрать пора пришла.

Трясет над первой мискою тебя,
ошпарившись, идешь ты за второй,
и, долго шкварки вилкою скребя,
томишься возвратившейся хандрой.
Прихлынут слезы, как двойной ручей,
и блевануть захочешь неспроста
не только миской слопанных харчей,
но жизнью всею, той что прожита.

Отбросишь третью, и притом назло:
отчаяние станет таково,
что никакое горькое бухло
позор не смоет с нёба твоего.
И ты начнешь гордиться нищетой,
и побредешь по жизни как слепец,
наведаешься в тот же парк пустой
и позовешь бродягу на супец.

1927
Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Прощальный танец

Уже давно совсем темно
почти что пуст шинок;
клиент почти допил вино,
и вовсе одинок;
пьянчуга улизнуть решит
под шарканье метлы,
когда хозяин поспешит
перевернуть столы.

Вспотевшим за день господам
уже не до затей;
никем не снятые мадам
уже не ждут гостей;
и в горле высохшем першит,
и все невеселы,
и грустно, что шинкарь спешит
перевернуть столы.

И вот, печальный мой собрат,
я чувствую нутром,
что я сегодня был бы рад
побыть святым Петром.
Я долго угощал бы вас,
и не спешил отнюдь,
боясь, что кто-то даст приказ
столы перевернуть.

1945
Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Гроб

Он постарел и поседел,
решил: «вот-вот помру»;
спокойно принял свой удел,
и двинул к столяру.
Там выложил старик седой
все деньги, что наскреб,
и заказал себе простой,
зато удобный гроб.

Приобретение свое
отпраздновал старик,
он чистое надел белье
и бороду подстриг.
По воскресеньям иногда
он стал лежать в гробу,
решив до Страшного Суда
благодарить судьбу

Сияло солнце горячо
чудесною весной;
но на торгу ему в плечо
вцепился конь сапной.
Недолго был он нездоров:
чуть врезал дубаря,
беднягу в известковый ров
швырнули лекаря.

Но надо ль пропадать добру
из-за больных кобыл?
За то спасибо столяру,
что гроб просторным был.
В нем со сметаною горшок
стоял июльским днем,
и лука зимнего мешок
хранил хозяин в нем.
Витковский

Переделанный очень старый перевод

Теодор Крамер
(1897-1958)

Высылка

Барбара Хлум, белошвейка из города Фрайна
девушка, год как без места, собой недурна,
в номере ночью с приезжим попалась случайно:
ни документа, ни денег: короче, хана.

Барбару Хлум осмотрели в участке, где вскоре
с ней комиссар побеседовал начистоту
и, по причине отсутствия признаков хвори,
выслал виновную за городскую черту.

Мелкий чиновник ее проводил до окраин
и возвратился в управу, где ждали дела.
Барбару Хлум приютил деревенский хозяин,
всё же для жатвы она слабовата была.

Барбара Хлум, невзирая на страх и усталость,
стала по улицам снова бродить дотемна,
на остановках трамвайных подолгу топталась,
очень боялась и очень была голодна.

Вечер пришел, простираясь над всем околотком,
пахла трава на газонах плохим коньяком;
Барбара Хлум, словно зверь, прижимаясь к решеткам,
снова в родное кафе проскользнула тайком.

Барбара Хлум, белошвейка из города Фрайна
девушка, год как без места, в опорках, в тряпье,
на тротуаре в облаву попала случайно,
что и отмечено было в арестном досье.

1933
Витковский

"Гвоздика к подножию бюста"

ТОВАРИЩИ, ГРАЖДАНЕ, БРАТЬЯ И СЕСТРЫ

Господь располагал. А он – предполагал,
что, сколько ни меси, вовек не скиснет тесто.
Он другу вверился, однако друг солгал.
Вождь выступать не мог. Вождь ожидал ареста.

Империю трясло с подклети до стропил,
в ней каждый в драку лез, не соблюдая правил.
Он тискал микрофон, и дважды воду пил,
он лыка не вязал, мычал и шепелявил.

Он мог бы все списать на черный год Змеи
он мог бы обвинить двуглавую пичугу.
Но он пошел стирать подштанники свои,
когда с трудом толкнул по радио речугу.

А бомбы падали, а он сидел в метро,
плевался и шипел, империю профукав,
и приказаний ждал кагал политбюро,
и Молотов раскис, и горько плакал Жуков.

Поди-ка, отыщи причину неудач.
С кем ни советуйся – опять начнутся басни.
Вождь рад бы спрятаться в свои семнадцать дач,
но вычислить не мог, какая – безопасней.

И все – не по нутру, и все – не ко двору.
Забвенья не найдет, кто не желает водки.
Вождь бредил наяву, глотая хванчкару
и в ужасе читал очередные сводки.

…А голод поглощал страну, за пядью пядь,
рабам империи веля зубами клацать:
картошка стоила зимою тридцать пять,
а кружка молока зашла ценой за двадцать.

Народ безмолвствует, лишь матюги висят,
беда великая у русского народа:
поллитра стоила тринадцать пятьдесят,
и стала тридцать три всего через полгода.

Когда за здравие, когда за упокой,
когда вполне всерьез, когда и просто пофиг,
за шиворот страну держа сухой рукой,
в ее нутро бухло вливал рябой дистрофик.

Надвинув набекрень присвоенный венец,
и самого себя считая за провидца,
вождь не учел того, что будет и конец,
как долго эдакой веревочке не виться.

И больше трубки нет в прокуренных зубах,
допита хванчкара, и кровь застыла в жилах,
и двойники его хихикают в гробах
насчет того, что он не сильно пережил их.
Витковский

Еще из "Ладьи дураков"

АПОФЕОЗ ДВАДЦАТЫХ

Как странно размышлять о тех годах,
о серых и голодных городах,
о датах полнолуний и затмений,
о пасюках, скребущихся в душе,
о на уши навешанной лапше,
о том, что нет ни бога, ни пельменей.

Еще и те, кто был в своем уме
считали, что вот-вот конец чуме,
что через месяц рухнет сигуранца,
и в каждый рот вернется бутерброд,
и обожал читающий народ
Есенина и Менделя Маранца.

Как паутина, ширилась впотьмах
разруха и в сортирах и в умах
и думал тот, кто попадал на нары
что Сан-Томе и острова Рюкю,
и ливры, и пиастры, и экю
придумали Дюма и Буссенары.

Почти без опасений москвичи
святить носили в церковь куличи,
но черти в Кремль приволокли Уэллса,
исчезли напрочь ситец и поплин,
зато спустился с неба Цеппелин,
и Станиславский никуда не делся.

И не припомнить было бы грешно
таксомоторы фабрики «Рено»,
зарплату, сокращаемую вдвое,
игру то в преферанс, то в дурака,
безбожников, стоящих у станка,
и Мэри Пикфорд, спящую в «Савое».

Хранятся там, как мошки в янтаре
тоска о том, что было при царе,
гвоздем в мозги вбиваемая лажа,
полночные радения в чека,
червонцы, что летели с потолка
и будущая гибель Эрмитажа.

Искать в те годы было бы вотще
хоть что-то благородное в борще,
но в мире телогреек и авосек
видны доселе и пайковый жмых,
и рыковка, и съезд глухонемых,
и Алексей Турбин, и Лариосик.

Хотя уже кончался перекур,
в ощипанной державе дохлых кур
гремели то Гардель, то чижик-пыжик,
медведицы брели в сосновый бор
и рос неразбираемый забор
спасающих народ заборных книжек.

Не то, что спьяну, а скорей со зла
с трудом сквозь эти годы проползла
ввязавшаяся в действо шутовское
страна детей, забывших про отцов,
империя святых и подлецов,
не ведавшая, что она такое.
Витковский

Из новой книги - "Ладья дураков"

АПОФЕОЗ ТРИДЦАТЫХ

Время рухнувших грез и разбитых корыт.
Трепыхаться смешно, возражать – бесполезно.
Был с обеих сторон этот тамбур закрыт:
слева – черный огонь, справа – белая бездна.

Превратилась Европа в бухой балаган,
загремела «Челита» на каждой малине,
и загнали в концлагерь румынских цыган,
и прошли олимпийские игры в Берлине.

Обвенчались в рабоче-крестьянском хлеву
всенародный почин и ударная стройка,
меньшинство объявило войну большинству,
запряглась и помчалась особая тройка.

…И все меньше пролеток, все больше машин,
и портреты таращатся строго и хмуро,
и отмерена жизнь на советский аршин,
и все шире советское царство гламура.

И уже не понять – где верхи, где низы,
что-то пеной всплывет, что-то ляжет в осадок,
а в продаже чужук, а в продаже казы,
потому как на мясо пустили лошадок.

Ни кокосов не знает страна, ни папай
да и небо в алмазах увидит не скоро.
Но зато на экране – Кинг-Конг и Чапай
и столица ликует, встречая Тагора.

Что паек, что зарплата – полнейший отстой,
и с желудком беда, да и почки в разладе.
Но на каждом прилавке «Ярлык золотой»,
и почти на любом – чернослив в шоколаде.

В колумбарии встал вертикальный погост,
для бедняг, не постигших советского блага
угодить в ледяное скопление звезд
Соловков, Колымы и другого Гулага.

И спешит ордена получать хлопкороб,
и в газетах все гуще клубящийся морок,
и пока что со Сталиным пьет Риббентроп,
и Одесса пока что танцует семь сорок.

Не взывает никто ни к суду, ни стыду,
все равно никому не понять ни бельмеса
в той стране, что бедой погоняет беду,
и хрустит под железной пятой Ахиллеса.
Витковский

Из книги "Корабль дураков"

DAS GEBET, DAS UNTER DEN SCHWARZEN HIMMELN GEBOREN WURDE
Молитва рожденного под черным небом

Упаси атеиста, могучий Аллах,
от визита на тощий советский мальчишник,
от бесплатной горчицы на грязных столах
от газеты «Вечорка» за медный семишник.

Упаси от проезда в метро за пятак,
от больных без больниц, от пустых поликлиник,
от повесток на фронт, от учебных атак,
от обеда в столовой за гнутый полтинник.

От гнилых сигарет, от осадка на дне,
от работы за так в инвалидной артели,
от рубля за бутылку вина «Каберне»
и от двух сорока за вино «Ркацители».

От сгорающей лампы за тридцать одну,
от семейных трусов за последнюю трешку,
от игры в домино, в волейбол и в войну,
от решений ЦК и езды на картошку

От штрафного броска и от сына полка,
от мичуринских слез, от наркомовских дочек,
от УК, ЦСК и от РККА,
от путевки в Артек, от халата в цветочек.

От чужих протеже на крутом вираже,
от селедки в борще, от соседки-кретинки,
от езды на еже и от феи Драже,
от Вивальди, Гуно, Доницетти и Глинки.

От защиты Руси от коварства Оси,
от запрета на внос, от запрета на вынос,
от цены на джерси и посадку в такси,
от чего-нибудь, словом, скорее спаси нас.

…Отзвучал патефон и застыла игла,
разошлись господа и откланялись дамы,
по Коциту ладья дураков уплыла,
увозя реквизит неудавшейся драмы.

Отпуская ковригу по мертвым водам,
съела мякиш эпоха и бросила корки,
утонула в забытом портвейне «Агдам»
и послала историю на три семерки.

Никуда не поспел пресловутый пострел.
Износились кальсоны. Истлела рубашка.
Заколочен лабаз. И шалман прогорел.
И разбрелся конвой. И закрыта шарашка.
Витковский

"Град безначальный" выходит на днях

АПОФЕОЗ ВОСЬМИДЕСЯТЫХ

Сей симвóл уничтоженья,
Белый череп гробовой.
А. Н. Майков. Магдалина

Над Лихоборкой высящийся бред,
стотысячеметровый лазарет,
вместилище отчаянья и злости,
шизофрении тридцать третий вал:
кого бы от чего уврачевал
биохазард, стоящий на погосте?

Вздымающийся мусорной горой
торжественный советский недострой,
срамной стеклобетонный параноик,
в котором, зазывая храбрецов,
стоят тринадцать сотен мертвецов
и стерегут тринадцать сотен коек.

Надеется созвездие Дельфин,
что в этом котелке бурлит морфин,
и разъяренно Волк небесный воет,
от ломки стервенея и дрожа,
уверенный, что там, внизу, ганджа
или другой какой каннабиноид.

Жираф, Стрелец, Возничий и Тукан
уж если не на шприц, то на стакан
хотят потратить голубые грóши,
надеются на кайф и на экстаз,
но здесь метан, но здесь горчичный газ,
не лучшая находка для наркоши.

…Кипела стройка в тот далекий час,
когда страна готовила для нас
наручники, решетки и удавки,
рубли перемножались на ноли,
надежды и претензии росли,
и становились голыми прилавки.

Слабела власть, и мучилась в парше,
и расползались плесенью в душе
бессмысленные горечь и обида,
и часто ленинградец и москвич
идя сдавать анализы на ВИЧ,
держал в кармане дозу цианида.

Ужаснее, чем огненный дракон
обрушился полусухой закон,
похоронил мечту о бутерброде,
и благодатью, посланной с небес,
бокал с одеколоном «Русский лес»
вполне серьезно числился в народе.

О, торжество индийского кино,
о, славные пшено и домино,
счастливая советская рутина,
когда под новый год в любой семье
бурлила жизнь в салате «Оливье»
и в разведенном водкой «Буратино».

Никто не знал: кого куда пошлют,
в Сибирь или на станцию «Салют»,
и осторожно думать начинаю:
пожалуй, вправду виноват застой,
что в Эрмитаже серной кислотой
балтийский патриот облил «Данаю».

Не позабыть той сказочной поры,
когда гурьбой пошли в тартарары
и семилетний план, и кукуруза,
когда любой бывал и глух и нем,
внимая, как хоралу, Boney M.,
и Челентано пополам с Карузо.

Опять дурит империя ребят,
и миллионы стариков скорбят
о том, что Феликс убран с пьедестала,
и горько плачет русская душа
о порции пюре и гуляша,
которых нынче нюхать бы не стала.

И в дамках царь, и в дворниках нацмен,
и никаких на свете перемен,
томленье духа, увяданье плоти,
и все никак больницу не снесут,
и похоронит только Страшный Суд
утопию, утопшую в болоте.
Витковский

"Град безначальный" - постскриптум

АПОФЕОЗ ШЕСТИДЕСЯТЫХ

Хуже нас никого нет.
Михаил Пришвин. Дневник

Спецхран, спецшкола, спецпаек, спецназ.
Нет никого на свете хуже нас.
Как не сказать спасибо Голивуду?
Империя выращивает гриб
среди меланхолических Кариб,
богоспасаемых по воле вуду.

Все – чередом, все с болью, все с трудом:
сплошной дурдом, Содом и Нородом,
опять из пятниц сделана неделя.
Запахнет мир проказой и чумой,
когда в Москву однофамилец мой*
на самолете вытащит Фиделя.

Тотализатор – двести к одному,
и никому еще не по уму
постигнуть, что уже закрыта касса,
но президент доверится судьбе,
и приговор подпишет сам себе,
и скоро доберется до Техаса.

То Чан Кай-ши, а то Мао Цзе-дун,
на колдуна взъярившийся колдун,
отказ стрелять и выстрел без приказа,
и тяжело держаться молодцом
стране с нечеловеческим лицом,
упрятанным в нутро противогаза.

Кого, кому, за что, когда и где,
не то Пен Дэхуай, не то Джу Дэ,
никто не разглядит через охрану,
сей индивид живет как неликвид, –
и никого в Европе не дивит
тиран, к тирану едущий в Тирану.

И снова меч ломается о щит,
и вновь железный занавес трещит,
и бесполезны голубые каски,
и не спасает ни один кордон,
и в Швеции клокочет Тихий Дон,
и выстрелы гремят в Новочеркасске.

Недобрый дух над городом висит,
и с Карлова моста глядит гусит,
как пенится отравленная брага,
никто еще не думает пока,
что старые долги за Колчака
несчастная выплачивает Прага.

…Попробуй нынче замани людей
в великий лабиринт очередей,
где выяснялось через полквартала,
что кончились яйцо и апельсин,
но водка есть, и хлеб и керосин,
и, как ни странно, этого хватало.

И даже вспоминать не тяжело
тот мир, где в две руки – одно кило,
и все равно – хоть масла, хоть повидла,
тот мир очередюги за вином,
тот мир, где пачка чая со слоном
свидетельством была, что ты – не быдло.

Мы этот мир узнали не из книг.
Пора поставить точку, и дневник
пора закрыть, о том не сожалея,
что кое-как допраздновали мы
спецкарнавал на шконках спецтюрьмы,
не дожидаясь эры Водолея.

*А. К. Витковский (1923-1994)