Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Застольная песня перед уходом

Нам по плечу была в пути,
не всякая беда;
легко могли перенести
не все и не всегда.
Налей вина и успокой
тревожные умы;
неполным станет род людской,
когда исчезнем мы.

Мы ждали, что настанет час,
и честно крест несли;
казалось нам – в руках у нас
два полюса Земли.
Налей вина и успокой
тревожные умы;
слабее станет род людской,
когда исчезнем мы.

Хоть поутру, хоть ввечеру,
для нас погаснет свет
но хоть какой-то, а в миру
мы оставляем след.
Налей вина и успокой
тревожные умы;
освободится род людской,
когда исчезнем мы.

1943
Витковский

По поводу столетия

ЮБИЛЕЙНОЕ. НЕВЕСЕЛЫЙ РАЗГОВОР

Григорию Михнову-Вайтенко

И лежит в сельдерее, убитый злодейским ножом,
Поросенок с бумажною розой, покойник-пижон.
Александр Галич. Новогодняя фантасмагория

Наплевать, что миллениум стал рубежом.
У России найдется на все панацея:
достаем стаканы́, открываем боржом,
отмечаем священную память Лицея.

Палачи под истцов, как и прежде, косят,
как всегда, карнавал, как всегда, клоунада.
Мы накатим по сто, или сто пятьдесят.
обождем и допьем, экономить не надо.

…Что за власть: вдруг возьми, да в момент околей,
будто сдулась с истории грязная пена.
Потому я уверен – в такой юбилей
ничего не сыграют, помимо Шопена.

Ни владыка не помнит теперь, ни холоп
о поверивших в славную цель поросятах,
коих весело слопал державный циклоп
в тех двадцатых, тридцатых и пятидесятых.

Было всякое там, было всякое сям,
но отцы-основатели ясно и четко
объяснили лихим молодым поросям:
ветчина ветчине – друг, товарищ и тетка.

Все детали теперь описать не возьмусь,
как управились эти папаши с задачей,
доказав навсегда, что ни утка, ни гусь
не годятся в товарищи рати свинячьей.

И обычный судьба запустила волчок,
и внимательно слушали свинские парни,
как с трибуны товарищ Большой Пятачок
говорил о счастливой грядущей свинарне.

Низойдет на планету большой угомон,
и для каждого будут готовы подарки:
колбаса, карбонад, буженина, хамон,
сервелат, и сосиски, и прочие шкварки.

Но оратор устал, ахинею неся,
и давно уж потомки о ней позабыли,
и уже не найти на земле порося,
чтоб объехать его на саврасой кобыле.

…Отрыдался Шопен на поминках бедняг,
опустели хлева и рассохлось корыто,
отрыгается жестью грузинский коньяк,
нет бутылки второй, да и банька закрыта.

Мир стихает, эпоха отходит ко сну
жмутся Васьки и Петьки к Тамаркам и Катям.
Кончен диспут, и хватит кромсать ветчину…
Ну, давай по последней маленько накатим.

А еще по одной, так сказать, на помин?
Хорошо, хорошо, – я и пьяный доеду.
…А за стенкой все тот же бессмертный Кузьмин
распечатал на принтере нашу беседу.
Витковский

Скончался Шарль Азнавур

Шарль Азнавур
(1924-2018)

Богема

Нам было двадцать лет,
мы, пробудясь чуть свет,
мечтали друг о друге.
Все ярче, что ни день,
парижская сирень
цвела во всей округе.
Нет денег, есть мечты,
но полагала ты,
что я чего-то стою.
Счастливая вдвойне,
прекрасной наготою
ты сияла мне.

О, богема, о, богема,
как позабыть мне профиль твой;
О, богема, о, богема,
а голодать нам не впервой.

Как много было нас
в кафешках в поздний час,
мы ждали год за годом,
не огорчась ничуть
мы продолжали путь
наперекор невзгодам.
Мы знали – где дают
похлебку за этюд,
а где – платить картиной,
просили мы взаймы,
забыв о ночи длинной:
вместе пели мы.

О, богема, о, богема,
довольны все своей судьбой;
О, богема, о, богема,
и гений был из нас любой.

Как часто я потом
стоял перед холстом
и рисовал устало;
и подправлял чуть-чуть
то прядь волос, то грудь –
и света мне хватало.
И только по утрам
среди холстов и рам
мы пили кофе черный,
пусть бедность, пусть нужда, –
однако непритворной
страсть была тогда.

О, богема, о, богема,
а нам с тобой по двадцать лет
О, богема, о, богема,
Всего-то слов – то «да», то «нет».

Забрел я в тот квартал
и долго там плутал,
с терпеньем черепашьим, –
и лишь с большим трудом
нашел тот старый дом
что был когда-то нашим.
Подъем на крышу крут,
и больше не ведут
ступени в мастерскую.
Угас парижский день,
и я опять тоскую –
отцвела сирень.

О, богема, о, богема,
безумствам нет в былом числа.
О, богема, о, богема,
но молодость давно прошла...

Перевод Е. Витковского

https://youtu.be/Oj-3hk2L7MQ
Витковский

Очередное

МОСКВА ЦЫГАНСКАЯ

Колесо говорит, что оно колесо.
Если сломано – брось, потому как не жалко.
По-российски – зачем, по-цыгански – палсо:
на подобный вопрос не ответит гадалка.

И куда они шли, и откуда пришли?
Улетают века, как по ветру полова.
Притащились они из валашской земли
крепостными хористами графа Орлова.

Но едва ль не тоскует душа на цепи,
да и сердце покою нисколько не радо.
Что привычней цыгану: скитаться в степи,
или петь в «Мавритании» и в «Эльдорадо»?

Только, гордость порою в рукав запихав,
ты посмотришь в отчаянье в омут разверстый,
и внезапно подумавши «мерав те хав»*,
невзначай для гадже запоешь «шел мэ версты».

…Не страхует Россия от вечных невзгод,
окажись ты хоть знатной, хоть подлой породы.
Наплевать было им на семнадцатый год
но ничуть не плевать на тридцатые годы.

Тех, которых в Москву притащил Соколов
Поприжала держава в правах и привычках:
мужикам разрешили луженье котлов,
запретили гадалкам гадать в электричках.

В Уголке у цыган, не слыхать скрипачей;
порастает былое соленою коркой.
Позабыли о радости черных очей
две Грузинки с Медынкою и Живодеркой.

Если отдано всё, что получишь взамен?
То, что дьяволу отдано, - нужно ли Богу?
И цыганам оставили только «Ромен»,
как евреям – всего лишь одну синагогу.

И кибитка, и сердце сгорели дотла,
две гитары печально подводят итоги,
«Шел мэ версты» допеты, тропа довела
до десятой версты Ярославской дороги

Плюнь державе в глаза – ей что Божья роса,
улетает она, не следя за орбитой
и не знает, что табор ушел в небеса.
и не слышно аккорда гитары разбитой.

* хочу есть (цыг.)
Витковский

Кто общался - не забудет

ВИКТОР НИКОЛАЕВИЧ ИЛЬИН. ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕРАТОР. 1990

Был велик этот дом, и весьма бестолков,
благородная помесь психушки с пивнушкой,
это был натуральный корабль дураков,
и капкан, что старался казаться кормушкой.

Кобелей инструктажем терзали скопцы,
объясняли, что если не сунешь – не вынешь,
ибо с неба не льются в тарелки супцы,
и не будет за так никаких осетринищ.

Было много работников в этой избе,
из конторы глубоких бурящихся скважин,
и писатель-фантаст, пострадавший в ГБ,
был сюда в кабинет прямиком пересажен.

Он, за дело берясь, зазубрил алфавит,
ибо все-таки значился первою скрипкой
для народца, что делал писательский вид,
кто и в кресле сидел, и закусывал рыбкой.

Он почти не глядел ни в досье, ни в счета,
и не верил почти никогда в докладные,
но очки его, два амбразурных щита,
в коридорах сверкали, как луны двойные.

Все понятно стране про суму и тюрьму,
да и мышкам немало известно про кошек.
В сорок третьем не дали погоны ему:
не дают эту вещь в кабинет без окошек.

Видно, жил он, в душе отпечаток храня
круглосуточно светлой каморки, в которой
девять лет просидел без очков и ремня
под землей, позабытый любимой конторой.

На писательской кухне он был главарём,
пассеруя, туша, фаршируя, шпигуя.
Нам хотелось, чтоб стал он, к примеру, царём
на планете с волшебным названием Гуйя.

Мы с восторгом ему бы купили билет
невзирая на нищие наши доходы,
чтоб на пыльных тропинках далеких планет
отдыхал он хотя бы в ближайшие годы.

Знал он цены любых человеческих душ
знал, где нужен карась, где предписана щука,
что такое татбир, что такое кидуш,
и болеет ли теща соседского внука.

Все беднее в избе становился буфет,
все короче по дачам пилили обрезы,
все быстрее летел за лафетом лафет
и все громче скрипели у власти протезы.

Одряхлел исполин и засох вазелин,
забодать пастуха умудрилась отара,
и собрался писать мемуары Ильин,
наперед не прикинув размер гонорара.

Отплясал, отсидел, отлежал, отвставал,
отработал свое во втором эшелоне,
так что в дело сгодился простой самосвал
и на нем сэкономили даже полоний.

Отрыдался Шопен, оборвался мотив,
и кончается жизнь его полною лажей,
над Хованской трубой небеса закоптив
ни на что не годящейся грязью и сажей.
Витковский

Дом на набережной и пр.

БОРИС ИОФАН. ВОЗДУШНЫЙ ЗАМОК. 1941

Помнят российские грады и веси
как из кирпичиков создал мечту
тот, кто когда-то родился в Одессе
с ложкой, серебряной ложкой во рту.

Истина гибнет в сомнительных спорах,
но не загубит ампирных красот
славный ударник, талантливый Борух,
выстроит домик квартир на пятьсот.

Пусть от истерики скорчится комик,
но знамениты, кого не спроси,
серенький козлик и серенький домик –
две величайших легенды Руси.

Издавна люди живут перешептом,
но виноват ли, в конце-то концов,
дом, из которого вывезли оптом
в ночку одну половину жильцов.

Ежели это обдумать беззлобно,
не разводя шоколад-мармелад,
органам было куда как удобно
ездить на сей человеческий склад.

...Долго и нудно валяешь ты Ваньку,
круглые сутки торчишь в мастерской,
строишь ты терем, а выстроишь баньку
против избушки за грязной рекой.

Терем огромен, проект эпохален,
ты постараешься, сил не щадя,
строгие залы партийных читален
втиснуть под левое ухо вождя.

Скучно ложиться в привычные рамки,
ты, романтический архитектон,
строил с размахом воздушные замки
и разработал незримый бетон.

Только пришли вавилонские кары,
и вспоминать настроения нет,
как над землею воздвиглись кошмары.
чтоб не воздвигся твой каменный бред.

Встало грядущее криво и косо,
и опознала однажды братва
невероятный фундамент колосса,
в теплой водичке бассейна «Москва».

Так завершилась легенда Иофана:
ряской болотной подернута вся
лужа подохшего левиафана
или чудовищного карася.

Голос гармошки гремит из болота:
то ли цыганочка, то фокстрот.
Строят ли что-то, ломают ли что –
всё-то при деле российский народ.

Без отпеванья прощание длится,
и с огорченьем склоняет рога
козлик, что сдуру испил из копытца
главного в русской земле сапога.
Витковский

Трагедия наоборот

ВСЕВОЛОД КОСТОМАРОВ ФОРЕЛЬ 1865

Лучи так ярко грели, вода ясна, тепла…
Причудницы форели в ней мчатся, как стрела.

Кристиан Шубарт. Форель. Перевод Всеволода Костомарова

В начале и в финале – одна и та же тьма.
Выходит, мы не знали про горе от ума!
Ни ряса, ни сутана безумца не спасут.
Блестящего улана не оправдает суд.

...Веселье, разговоры: гвардейский воротник,
савельевские шпоры, невероятный шик.
Шампанское, улыбки, счастливая пора,
немыслимые штрипки Савельева Петра.

Но, коль не больно ловок – не тереби звонок.
Не сочиняй листовок, коль скоро ты щенок.
С тобой лишь поиграли, сажая в равелин.
Ну да, сидишь в централе, так, чай, не ты один.

Кто водит хороводы, так тот и коновод.
Уроды и юроды – один большой народ.
От Писарева-хайла весь Петербург продрог.
Микола и Михайло отправятся в острог.

Ненастная погода, туманы и дожди.
Коль ты не из народа, туда и не ходи!
В его гнезде осином доносы нарасхват.
Кто пахнет керосином, тот сам и виноват.

Смолкают птичьи трели, печален разговор.
Совсем не до форели, коль ропщет птичий двор!
А кто тут птица филин, а кто петух-индюк?
Тут сам святой Путилин предчувствует каюк.

Тут не процесс, а пытка для чаек и ворон.
Одна живая нитка, при этом с двух сторон.
Так стоит ли усилий усугублять беду
десятками фамилий, придуманных в бреду?

Зачем ходить кругами: мол, непонятно, где
тут Моцарт в птичьем гаме, где Шуберт на воде?
Скажите просто гаду, мол, ты бухой вампир!
Какой тут Шуберт, к ляду, какой такой Шекспир!

Срываются шевроны, нечистая игра.
Серебряные звоны без грамма серебра.
Финал перепродажи, и весь доход таков,
монет не тридцать даже, а пара медяков.

...Все тихо в мертвом доме, и все чернее сны,
и слухи о саркоме уже подтверждены.
Окончены уроки, застелена постель.
и плещется в потоке бессмертная форель.


* Технически именно сыщик И. Д. Путилин и посадил в острог упомянутых Михаила Михайлова и Николая Чернышевского. Серебряные шпоры серебра не содержат (таковое не звенит).
Витковский

Немного позитива

СТЕПАН МИХАЙЛОВ 1846

Утихает природа, жару выдыхая,
наступившая ночь коротка и темна,
и почти не колеблется ветка сухая,
непременно сухая для песни нужна.

Тут названья не надо писать на табличке:
меж бушующих майских кустов бирючин
соловей драгоценной старинной поклички
к перелету кукушки подводит почин.

В эти миги легко повредиться в рассудке
только вслушаться душу свою приспособь
в эти пульканья, пленканья, лешевы дудки,
водопойную россыпь и громкую дробь.

И певцы голосисты, и листья росисты,
и внимающий пению числит в уме
стукотню и желну, оттолочки и свисты,
чуть не сорок колен различая во тьме.

Шелестит бирючина, и запах неистов.
Темен Тускари влагой наполненный лог.
И налажен умело для лучших солистов
у Степана Михалыча верный силок.

...Жаль, что это мечта: век отпущенный прожит,
вся судьба умещается в несколько слов:
нынче больше до Курска доехать не может
на Бутырках живущий старик-птицелов.

Соловьи – утешение дней стариковых,
и певца, у которого трель хороша,
никому не продаст и за двести целковых,
хоть бывает – неделю сидит без гроша.

Так вот он и живет, повинусь закону:
то, что радует слух – безразлично для глаз.
Так знаток лишь мгновенье глядит на икону,
узнавая манеру, письмо и левкас.

Тут все то же: он ведатель тайного знака,
не обманет его ни один продавец,
для него никогда не поют одинако
ярославский, и тульский и курский певец.

...Чище пламя души и природа понятней,
если ждешь, затаивши дыханье во тьме,
и единою кажется мир соловьятней,
что слилась воедино в любой уреме.

Только песня звенит, затихая в просторе,
только кроткие звезды сверкают с высот,
те, которыми выстлан, как темный киворий,
упоительный курский ночной небосвод.

И, от мысли о смерти легко отвлекая,
эта песнь никому не пророчит беду.
и, как кем-то отмечено, песня такая
будет вечно звенеть в соловьином саду.
Витковский

Еще казачье

МИХАИЛ ЧАЙКОВСКИЙ МЕХМЕД САДЫК-ПАША 1886

Как старый лес грустит, внезапно обесптичев,
как в поле без коня тоскующий казак,
так без Чайковского печален град Бердичев, –
тут не заменою ни Конрад, ни Бальзак.

Всего тринадцать верст от той еврейской Мекки:
оттуда краток шлях до родины его.
Возможно ли забыть об этом человеке?
Он для предателей ужель не божество?

Уж лучше бы смолчал, и с горя тихо помер,
а не стрелялся бы позорно с бодуна, –
и без Чайковского тоскует град Житомир,
и третья юная, неверная жена.

Кто все-таки он был? Где воевал, где дрыхал?
Где жен чередовал? Где набивал кошель?
Не то чтоб Михаил, скорее польский Михал,
мукаррабун Микал, Михайло и Мишель.

Парижский артишок, стамбульский красный перец,
муслимским золотом подкованная вша,
в мечетях и церквях мелькавший троеверец,
турецкий генерал Мехмед Садык-паша.

Айранщик при козле и при коне кумысник,
доильщик при быке – вот, в сущности, каков
России-матушки старинный ненавистник,
военачальник всех турецких казаков.

Способный выбраться хоть из дерьма во фраке,
хоть мокрым из огня, хоть из воды сухим,
умелец дерзко бить давно убитых в драке, –
воитель «кто как Бог», иль «ми кмо элохим»?

Ни слова ни о ком дурного не провякав,
всю жизнь в любые лез безумные дела.
Не зря практичный дед, спасавший гайдамаков,
воспитывал его, как гордого хохла.

Умевший процветать в любой удобной вере,
он нашивал кресты на белые чалмы,
и тем известен стал, что на его фатере
Мицкевич опочил, скорбя в канун зимы.

Кто знает, сам писал, иль просто негра нанял,
он даже в старости не прозябал в тоске
и дюжину томов шутя награфоманил
на вроде бы родном шляхетском языке.

Благонадежный шут, ислам принявший Станчик,
парижский контрабас, балканский тулумбас,
фрукт экзотический: бердичевский дворянчик,
на дубе выросший кошмарный ананас.

Слюну роняющий при каждой дискобольше,
черты оседлости погромный автохтон,
предатель Турции, предатель даже Польши,
гречанкой преданный всего-то за пистон.

С дворянских свергнутый претензий и ходулей,
в дому приятеля седой поджавши хвост,
дерьма кипящего не охладивший пулей,
лишенный и жены и права на погост.

А нет бы поискать еще одной женитьбы?
Да только вот Господь рассудок отобрал,
и удаляется во адовы селитьбы
сей обесчещенный рогатый генерал.
Витковский

НА ВЕЧНУЮ ТЕМУ: КТО ПЕРВЫЙ? («ДОРОГОЙ ДЛИННОЮ»)

Не берусь делать выводы.
Об истории великой песни «Дорогой длинною» в сети много чего можно прочесть.
Авторство музыки Бориса Фомина никто как будто не оспаривает.
Авторство текста Константина Подревского – в основном тоже, однако ЧТО ИМЕННО И КОГДА все-таки написал Подревский, кто был первым исполнителем и что исполнял?
О хранящихся у меня автографах и документах (архив вдовы поэта, Анны Подревской, ум. 1973, скажу кратко, что по просьбе Марии Филиной и Валерия Вотрина я их сейчас готовлю к печати, – а пока что можем пользоваться в основном материалами горячо любимого, без иронии, сайта – «История одной песни»:
http://www.historyonesong.com/2011/04/dorogoi_dlinnoyu_2/
Подревский умер в 1930 году, автор сайта датирует приводимый на этой странице текст как «слова Константина Подревского, датированные плюс-минус 1929 годом».
Не буду повторять слова нашего бессмертного кота Бегемота (по иной версии - Фагота): так или иначе перед нами, похоже, «случай неумышленного введения читателей в заблуждение».
Потому как ничто, кроме первой строфы и рефрена, из этого текста Подревскому не принадлежит, и неважно, хорошо это или плохо. Так или иначе – все остальное – НЕ ИМЕЕТ К ПОДРЕВСКОМУ ОТНОШЕНИЯ.
Автограф в архиве поэта есть, и не один. Но беловой не датирован, и лишь косвенно его можно отнести к 1925 году (не исключен и конец 1924 – однако никак не раньше). Это с общепринятым мнением, кстати, сходится.
Впервые записала на пластинку прославивший Россию романс Тамара Церетели – пластинка 1925 года хорошо известна, – Вертинский записал свой вариант годом позже, да и на ютубе справедливо обозначено:
This is the first official recorded version of Dorogoi Dlinnoyu. Recorded in 1925 by Tamara Tseretelli, one year before Alexander Vertinsky recorded it in 1926.
А вот и само исполнение.



- если на ютубе опять забастовка 0 исполнение Церетели скачивается здесь, на Народ.ру:

http://narod.ru/disk/11539951001.ac0ef28074c69f2426dd1a4915ebb1f0/Dorogoy_dlinnoyu_-_Tamara_Tsereteli.rar.html
На всякий случай – привожу и текст:
Дорогой длинною
(слова: Константин Подревский – музыка: Борис Фомин)

Ехали на тройке с бубенцами,
А вдали мелькали огоньки…
Эх, когда бы мне теперь за вами,
Душу бы развеять от тоски!

Припев:
Дорогой длинною, погодой лунною,
Да с песней той, что вдаль летит звеня,
И с той старинною, да семиструнною,
Что по ночам так мучила меня!

В даль родную новыми путями
Нам отныне ехать суждено!
Ехали на тройке с бубенцами,
Да теперь проехали давно!

Припев

Никому, быть может, не нужна я,
Вашу тройку мне не воротить.
Как порвется жизнь моя больная,
Вы меня везите хоронить!

Припев

Однако и автограф, и опубликованный в нотном издании текст отличаются.
Самое раннее издание в архиве Подревского имеет выходные данные:

БОРИС ФОМИН
РЕПЕРТУАР ТАМАРЫ ЦЕРЕТЕЛИ
ДОРОГОЙ ДЛИННОЮ
(Ехали на тройке)
Слова К. Подревского
Ростов-на-Дону
Издание автора
1927

И ВСЁ, буквально ВСЁ совпадает в тексте публикации и в исполнении Церетели.
Кроме одного.
И в автографе, и в издании 1927 года нет последней строфы текста, попавшего на пластинку.
Есть иная последняя строфа.
Вот она:

Да выходит, пели мы задаром,
Понапрасну ночь за ночью жгли.
Если мы покончили со старым,
Так и ночи эти отошли!

Не берусь утверждать, что тут вмешивалась цензура (композитор, исполнитель или кот Бегемот). Но именно эта строфа – авторская, и соответствует последней воле Подревского.

Московское издательство «Водолей» выпустило уже 20 книг полузабытых и забытых начисто поэтов времен Серебряного века. Серия так и называется – «Малый Серебряный Век». В ближайшее время в этой серии выйдет и книга Константина Подревского «Дорогой длинною»: по большей части это будет никому не известная лирика 1900-х – 1920-х годов, но и раздел романсов к книге тоже будет приложен: среди них слишком много знаменитых, чтоб отказываться от включения в книгу: «Твои глаза зеленые», «Медовый, аметистовый», «Вам девятнадцать лет», «Мы с тобой навек разлучены...» – перечислять долго, от Александра Вертинского и до Андрея Миронова все пели песни Подревского.
Ждать, полагаю, долго не придется: книга будет небольшая. Уж сколько сохранилось!..