Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

За час до рассвета

Ровно час до того, как закончится ночь,
время темени, время тоски;
в старом парке деревья как метлы точь-в-точь,
меж ветвей шелестят сквозняки.
Потускневшие стекла блестят из-за штор,
не открыт ни единый лабаз,
дремлют будки, и заперты двери контор,
и шипит осветительный газ.

Ровно час до того, как закончится ночь,
просыпаться еще не пора,
но любимая рядом продолжить не прочь,
и ладони скользят вдоль бедра.
И все так же блестит в темноте нагота,
и все та же немая игра,
и открытые шепотом тихим уста
не такие, как были вчера

Ровно час до того, как закончится ночь,
и девица, поняв в полусне,
что клиент до любви не особо охоч,
залезает к нему в портмоне.
Забирает все то, что найдется при нем;
подступает волной забытьё,
и во тьме загорается влажным огнем
ненасытное лоно её.

Ровно час до того, как закончится ночь,
пробудился в больнице больной
и пытается пальцы с трудом доволочь
до стакана с водой ледяной.
Он считает, что он рассечен пополам,
и отчетливо видит в бреду:
половина куда-то ушла по делам,
половина пылает в аду.

Ровно час до того, как закончится ночь,
пробудился бедняк в катухе;
он разбит, и ему даже думать невмочь
о проклятой дневной чепухе.
И, впотьмах обожженной рукой шевеля,
ищет мокрую тряпку для глаз,
и всего привлекательней в мире петля
до рассвета всего-то за час.

1936
Витковский

Теодор Крамер: самые ранние стихи из опубликованных

Тех, кто следит за этой работой, предупреждаю: столь странное произведение у Крамера - единственное.
По крайней мере из того, что опубликовано. Датируется цикл 1925 годом, когда автору было 28 лет. Более ранние стихи Крамера то ли уничтожены, то ли хранители архива не решаются их печатать, дабы не разрушить цельный образ поэта.
Опубликован цикл только в 1985 году, им открывается второй том собрания сочинений Крамера.
Поскольку объем мною сделанных из него переводов уже подошел к рубежу в 4 тысячи строк, я решил перевести и это.

Теодор Крамер
(1897-1958)

Чума

I

Под черными полотнищами, барки
томятся без команды на борту.
Белеет форт, сияет полдень жаркий,
нечистый дым уходит в высоту.

Тарантулы взамен плодов на сучьях
смоковниц изнывают от жары,
трещат цикады средь кустов колючих
угрюмо ржут понурые одры.

Сидит ресниц лишенная неясыть,
глядит на мертвый город свысока,
и так легко бубонам опоясать
нагую грудь чумного бедняка.

II

Звонят колокола, гудит больница,
гнилая хворь сгущает духоту.
болящий люд на лестницах теснится,
где Смерть с косой застыла на посту.

Чума в морщинах прячется в затишек,
где мрак и сырость хуже, чем в аду,
и где торчат бубоны из подмышек
у женщин, умирающих в бреду.

Жжет ладан служка, в суеверном страхе
гоня заразу от больничных врат,
больным выносят теплый хлеб монахи,
в расставленные миски льют обрат.

III

Дворы пустые заросли пасленом,
уже никто и не идет к врачу.
Хворающие к язвам воспаленным
прикладывают жаб и пьют мочу.

Друг друга сыну и отцу не жалко,
священники – и те полумертвы,
ни хора больше нет, ни катафалка,
безумцы лечь спешат в чумные рвы.

Уста юнцов черны от териака,
они бегут в венках из тубероз,
спасаясь от разверзшегося мрака.
Дома пусты, и все идет вразнос.

IV

Поднявши капюшоны на затылки,
по улицам шагают сторожа.
Целебный кориандр чадит в коптилке,
в зеленом свете фонарей дрожа.

Кидают камни в окна; есть причина:
найти того, в ком теплится душа.
Вот перед ними жертва: старичина
сидит, в камине пепел вороша.

Его прикончив, ищут цель другую,
бредут сквозь темноту по-воровски,
и, девушку схватив, ей в грудь нагую
клопиные вонзают хоботки.

V

Монахиня с безумием во взорах
ждет вечера, забывши все стыды,
ее томят бубоны, на которых
от шпанских мушек ясные следы.

Когда сгустится тьма над небосклоном,
придет любовник юный в третий раз,
чтоб овладеть ее душистым лоном,
надолго погрузить ее в экстаз.

И, расточая хладное сиянье,
прошепчет он у страсти на краю:
«Дарит чума заветное слиянье
намного раньше, нежели в раю».

VI

Бичевщики проходят стадом серым,
прикованным к молитвам и бичам;
отрадно извиваться изуверам,
хлестать бичом по собственным плечам.

Юрод вздымает руки к небосводу,
и молит, вырываясь толпы,
чтоб дал Господь прощение народу,
коль обманули сей народ попы;

Кричит: «Пребудьте в пляске неустанны,
Святому Виту слава и почет!
Пусть под бичом осыплются каштаны,
Всевышний их с любовью испечет».


VII

Колосьям жатва даже и не снится
поля застыли в духоте гнилой.
Бредет по тропке сельская юница
прочь от гусей к твердыне над скалой.

Нетопыри пищат, и ночь тлетворна,
зеркальный зал торжественно высок.
Она лущит гранатовые зерна
для трапезы готовя алый сок.

Она хозяйкой в доме станет вскоре,
владычицей полей и крепостей.
Она кружится в свадебном уборе
и горько плачет, ибо нет гостей.

VIII

Об отошедших в лучший мир монахах
радел могильный инок, сколько мог.
Вот-вот услышит он зловещий запах
и сам себя внесет в мартиролог.

От синагоги дым на три квартала,
расплата с теми, кто призвал чуму.
Старик берет пергамент, и устало
рисует бесов, снящихся ему.

Плащи, отрепья, шлемы и плюмажи
в одну и ту же цепь вовлечены.
Для всех звенит коса одна и та же.
ей наплевать на званья и чины.

IX

Но даже смерть должна угомониться,
допита чаша горести чумной,
поля пусты, осыпалась пшеница,
из моря всходит ужас ледяной.

Роняет небо ледяные крошки,
и те, кто дальше жить осуждены,
с трудом вставая, покидают лёжки,
стесняясь худобы и седины.

Изгнанники домой бредут бездумно,
туда, где ждут работа и ночлег.
Изломан плуг, заплыли грязью гумна.
И сгнили пугала, и выпал снег.

X

Истории зловещая частица,
плясунья безобразная, чума,
вовеки нам с тобой не расплатиться
за все опустошенные дома.

Хозяйничая, буйствуя, зверея,
безумствуя, лютуя и губя,
неслась, как хоризантская хорея,
престолы подминая под себя.

Бичевщиков кровавая забава
пришла к закономерному концу,
чтоб человек, не мудрствуя лукаво,
остаться с Богом мог лицом к лицу.

1925
Витковский

Юбилейное

ДЕЛА НА ЗАВТРА

Нет святых – не будет и голгоф.
Пешек нет – не будет и ферзей.
Дела нет владыке до врагов.
Надо срочно истребить друзей.

Временно отставим мужиков.
Временно не трогаем крестьян.
Обнаглел мерзавец Маленков.
Обнаглел мерзавец Микоян.

Не вполне достаточен улов.
Вымпел недостаточно багрян.
Слишком много развелось хохлов.
Слишком много развелось зырян.

Слишком много мерзких образин.
Слишком много дьявольских семян.
Слишком много развелось грузин.
Слишком много развелось армян.

Двадцать лет и одинок, и вдов.
Бродит, словно одинокий лось.
Слишком много развелось жидов.
Слишком много русских развелось.

Надо избавляться от дерьма.
Надо срочно вывернуть карман,
чтоб на каждой улице – тюрьма,
чтоб страна – один сплошной кичман.

Сердце окаянное болит.
Гной течет из воспаленных глаз.
Мучит властелина тонзиллит.
Мучит властелина псориаз.

Сыплется убогий реквизит.
Нет нигде покоя под луной.
И впотьмах трясется и грозит
он планете челюстью вставной.
Витковский

Что ли продолжим?..

Книга вот-вот выйдет, добавить в нее уже ничего нельзя.
Но писать все еще продолжаю. Будут силы - напишу новую книгу - "Корабль дураков".
Вот - первое для нее.

МОСКВА ПРИСКОРБНАЯ

Виктору Кагану

Проснешься – и посмотришь в потолок.
Подумаешь: неужто эпилог,
и никуда не вывезет кривая?
Какой печальный поворот судьбы:
пускай спилили белые столбы,
не вымирает дворня столбовая.

Душа больна, душа нехороша,
волнуется сдуревшая душа,
душа полна духовной голодухи,
она скорбит, и просится в раздол,
а в нем прозак, в нем галоперидол,
и остальная дрянь в таком же духе.

Три века тонет горестный ковчег,
три года валит прошлогодний снег
от брома задыхается хорома,
формальдегидом пышет лазарет,
и здешний лекарь Жиль де ла Туретт
от собственного лечится синдрома.

Неделями закрытый кабинет,
невозмутимый доктор Да-и-Нет,
сестра без брата, койка без матраса,
чай с молоком без капли молока,
короче, бесконечный день сурка,
короче, нечто вроде Алькатраса.

Клиентами не хочет оскудеть
убежище Мстиславов и Редедь,
чулан для человечьего балласта,
убожества московского приют;
и то уж хорошо, что здесь не бьют,
а если бьют, то не особо часто.

Отсюда жизнь смоталась по делам,
здесь атеизм с буддизмом пополам,
как знать, не издевается ли Небо,
над этою печальною страной,
где в медицину верует больной,
а медицина верует в плацебо.

Держава карасей и карасих,
где главный врач – наиглавнейших псих:
поди придумай что-нибудь нелепей;
но честь халата он не посрамил,
по-тихому глотая ципрамил,
который создал вовсе не Асклепий.

Дом переполнен, лишь рассудок пуст.
При Жюле Верн, и при Марселе Пруст,
Марк при Луке, Иуда при Пилате,
прекрасный сэр, и благородный дон,
и прочий здешний мыслящий планктон
сидят и ждут Годо в шестой палате.

Суля триумф компотам и супам,
роптать не разрешит диазепам.
Так и живет то ларго, то виваче
тот мир совсем простых координат,
где охраняет литий карбонат
спокойствие Канатчиковой дачи.
Витковский

"Град безначальный" выходит на днях

АПОФЕОЗ ВОСЬМИДЕСЯТЫХ

Сей симвóл уничтоженья,
Белый череп гробовой.
А. Н. Майков. Магдалина

Над Лихоборкой высящийся бред,
стотысячеметровый лазарет,
вместилище отчаянья и злости,
шизофрении тридцать третий вал:
кого бы от чего уврачевал
биохазард, стоящий на погосте?

Вздымающийся мусорной горой
торжественный советский недострой,
срамной стеклобетонный параноик,
в котором, зазывая храбрецов,
стоят тринадцать сотен мертвецов
и стерегут тринадцать сотен коек.

Надеется созвездие Дельфин,
что в этом котелке бурлит морфин,
и разъяренно Волк небесный воет,
от ломки стервенея и дрожа,
уверенный, что там, внизу, ганджа
или другой какой каннабиноид.

Жираф, Стрелец, Возничий и Тукан
уж если не на шприц, то на стакан
хотят потратить голубые грóши,
надеются на кайф и на экстаз,
но здесь метан, но здесь горчичный газ,
не лучшая находка для наркоши.

…Кипела стройка в тот далекий час,
когда страна готовила для нас
наручники, решетки и удавки,
рубли перемножались на ноли,
надежды и претензии росли,
и становились голыми прилавки.

Слабела власть, и мучилась в парше,
и расползались плесенью в душе
бессмысленные горечь и обида,
и часто ленинградец и москвич
идя сдавать анализы на ВИЧ,
держал в кармане дозу цианида.

Ужаснее, чем огненный дракон
обрушился полусухой закон,
похоронил мечту о бутерброде,
и благодатью, посланной с небес,
бокал с одеколоном «Русский лес»
вполне серьезно числился в народе.

О, торжество индийского кино,
о, славные пшено и домино,
счастливая советская рутина,
когда под новый год в любой семье
бурлила жизнь в салате «Оливье»
и в разведенном водкой «Буратино».

Никто не знал: кого куда пошлют,
в Сибирь или на станцию «Салют»,
и осторожно думать начинаю:
пожалуй, вправду виноват застой,
что в Эрмитаже серной кислотой
балтийский патриот облил «Данаю».

Не позабыть той сказочной поры,
когда гурьбой пошли в тартарары
и семилетний план, и кукуруза,
когда любой бывал и глух и нем,
внимая, как хоралу, Boney M.,
и Челентано пополам с Карузо.

Опять дурит империя ребят,
и миллионы стариков скорбят
о том, что Феликс убран с пьедестала,
и горько плачет русская душа
о порции пюре и гуляша,
которых нынче нюхать бы не стала.

И в дамках царь, и в дворниках нацмен,
и никаких на свете перемен,
томленье духа, увяданье плоти,
и все никак больницу не снесут,
и похоронит только Страшный Суд
утопию, утопшую в болоте.
Витковский

"Град безначальный" еще раз

АПОФЕОЗ СЕМИДЕСЯТЫХ

Тридцать два миллиона коротких секунд,
тридцать два круговых навигаторских ветра,
на два года за доллар и на три за фунт,
нищета и восторг драгоценного ретро.

Одинаковый цвет у добра и у зла,
одинаковый блеск у булата и злата,
и не надо роптать, что зарплата мала –
с девяти до шести – и в кармане зарплата.

Небольшой гандикап и большой компромисс,
сухари для ромштекса, и дрожжи для кекса,
времена лотерей и овировских виз,
и эпоха почти безопасного секса.

То футбол, то хоккей на траве и на льду,
карантинные меры на случай холеры,
Корвалан, Пиночет, Хомейни, Помпиду,
«Аполлон», Аресибо и красные кхмеры.

И все старше команда хмырей-упырей,
и все больше мурашек, бегущих по коже,
и все более дорог арабу еврей,
и еврею араб с каждым днем все дороже.

В заповедном лесу заблудился трамвай.
В Катманду и в Кабуле трещит мостовая.
Президент Уругвая сбежал в Парагвай
и прямую никак не вывозит кривая.

В телевизоре мрак, и в газете кошмар,
юбилейные праздники мертвого дома,
прилетел Муаммар, улетел Муаммар,
и фантома трясет от другого фантома,

И угодно хрычам, чтоб опять Ильичам
доставались два первых партийных билета,
и глушилкам внимает страна по ночам,
и «Березка» сулит рукава от жилета,

И все дальше рассвет, и все ближе погром,
и дочитан псалом, и побита посуда,
и голландский штурвал, и стокгольмский синдром,
и Алиса в стране без единого чуда.

И уже наложила эпоха в штаны,
и по свету шатается призрак незрячий,
и мечтает, что бочка холодной войны
закипит наконец-то войною горячей.
Витковский

С натуры

МИСТИКА ДРУГОГО ГИЛЯРОВСКОГО

Конечно, не Бисетр и не Бедлам,
зато и христианство, и ислам:
здесь будь здоров молитв навозносили
те, что терзались горем от ума,
и тут контора даже не тюрьма,
а Гиляровский – так совсем Василий.

Но прочего отнюдь не будь здоров:
неполных два десятка докторов
одни в пике, другие в габардине –
и в душу мысль печально запихай,
что справа морг, а слева вертухай,
и битый купидончик посредине.

Не жизнь и не судьба, а полный швах,
все шельмы, все поражены в правах,
славяне, финны, греки и варяги,
все поровну чего-то лишены
здесь, в тишине матросской тишины,
царящей у больницы и тюряги.

Отсюда не отпустят в ресторан
и даже могут отобрать коран,
и не дадут справлять курбан-байрама,
не пожелают знать – который спас,
зато всегда имеется запас
аминазина и дисульфирама.

Однажды появился у ворот
урод, недопророк, недоюрод,
весьма неординарная фигура,
но не прогонишь, если денег нет,
и прожила больница сорок лет
на гривенник смоленского авгура.

Но дозвенел последний бубенец.
все плакали, когда пришел конец
источнику презренного металла,
он испросил себе на восемь дней,
ухи из восьмерицы окуней –
и гривенников более не стало.

Здесь нравы исключительно просты:
откормленные кошки и коты
сношаются при всем честном народе,
и аккуратно метит кобелек
старинный деревянный флигелек,
видавший Бонапарта и Мавроди.

Аккорд финальный всех житейских драм –
краснокирпичный офицерский храм,
где молятся о взрослом и младенце,
шипит на филантропа мизантроп,
и для кого-то служит просто поп,
а для кого – святой отец Деменций.

Кто знает, что преподнесут года?
Но коль идти, то лучше уж сюда,
и пусть пропустят здешние воротца
любого, кто от армии косит,
и в ком душа на волоске висит,
любого, кто рехнется и сопьется.

Меж моргом и тюрьмою мир зажат,
глядят в пространство те, что здесь лежат,
а те, что ходят – водят хороводы,
на языке уже лежит обол,
и вертухай на вышке дыбит ствол
придурковатой Статуей Свободы.
Витковский

Все про наше родное

МИСТИКА СУХАРЕВСКАЯ И БАСМАННАЯ

Никаких близнецов не кормила волчица –
ну, а все остальное потомки сочтут.
Апокалипсис может, конечно, случиться,
только он безусловно случится не тут.

Духовиты курения в здешнем кадиле,
и отравлены самою злою травой:
нигилисты народ до того добудили,
что приперся в столицу народ таковой.

А вокруг колгота, лимита, голодранцы,
и попробуй избавься от этой братвы,
на костяшках которой подводит баланцы
белоснежно-цыганская совесть Москвы.

Это нищий баланец истории грустной.
где маячат тенями философ больной
и злокозненный Брюс с бородой а-ля-рюссной,
изведенный лакеем и подлой женой.

Только счастья бабенкиной утлой душонке
не сулят беспощадные чаши весов,
и уныло по нервам скребут шестеренки
колдуном на Мясницкой взведенных часов.

...Не умея овсы отличать от кокосов,
от кунжута ячмень и от свеклы женьшень,
осаждает безумный басманный философ
недовольную смертью шотландскую тень.

В них едино лишь то, что таятся от света,
и один разоряется ночь напролет,
что Россия идет а-ля-то-аля-это
а другой говорит, что совсем не идет.

По философу горько рыдает больница,
но философ не лезет за словом в карман:
триста лет, мол, Россия в Европу стремится –
но в ответ лишь смеется фельдмаршал-шаман.

Он-то знает: в аду не ищи филантропа,
он-то знает, почем и какой эполет,
он-то знает, в которое место Европа
безоглядно сползает три тысячи лет.

Но увы, ни к чему не ведут диалоги –
хоть друг друга несложно понять племенам.
В самоедской коптильне и лондонском смоге
все же общего больше, чем хочется нам.

Не кончается спор, никого не позоря,
кто судил, сомневаясь – вовек несудим.
и, поскольку никто не выходит из моря,
ни на ком не видать десяти диадим.

Нет багряного зверя, и тема закрыта,
задыхается мир в самоедском дыму,
консультант с сожалением чешет копыто
и по лунной дорожке уходит во тьму.

Есть разные способы любить свое отечество; например, самоед, любящий свои родные снега, которые сделали его близоруким, закоптелую юрту, где он, скорчившись, проводит половину своей жизни, и прогорклый олений жир, заражающий вокруг него воздух зловонием, любит свою страну, конечно, иначе, нежели английский гражданин, гордый учреждениями и высокой цивилизацией своего славного острова; и без сомнения, было бы прискорбно для нас, если бы нам все еще приходилось любить места, где мы родились, на манер самоедов.
Петр Чаадаев. Апология сумашедшего
Витковский

1 сентября - уж простите...

BELLUM OMNIUM CONTRA OMNES. 1916

Ядовитые газы германской войны.
Дирижабли, прививки, котлы, суррогаты.
Как мы были в те годы бездарно бедны!
Как мы были в те годы бездарно богаты!

То цилиндр, то берет, то картуз, то чалма,
и ходили б часы, только сломаны стрелки.
Эту кашу Европа варила сама,
и она же в итоге оближет тарелки.

Если жалко алмаза – сойдет и корунд.
Если жалко ведра – так сойдет и бутылка.
Первой скрипкою будет какой-нибудь Бунд,
и дуэтом подхватит какая-то «Спилка».

То ли хлор, то ли, может, уже и зарин.
Миномет на земле, а в руке парабеллум.
Аспирин, сахарин, маргарин, стеарин
и пространства, где черное видится белым.

А еще есть Верден, а еще Осовец,
и плевать на эстонца, чухонца, бретонца,
а еще есть начало и, значит, конец –
все двенадцать сражений за речку Изонцо.

А еще ледяное дыханье чумы,
а помимо того – начинает казаться
что на свете и нет ничего кроме тьмы,
комбижира, кирзы и другого эрзаца.

И ефрейтор орет то «ложись!», то «огонь!»
и желает командовать каждая шавка,
и повсюду Лувен, и повсюду Сморгонь,
и не жизнь, а одна пищевая добавка.

И кончается год, а за ним и второй,
а на третий и вовсе отчаянно плохо,
а Россия обходится черной махрой,
а Германия жрет колбасу из гороха.

И события снова дают кругаля,
потому как нигде не отыщешь в конторах
ни селитры, ни серы, ни даже угля,
и никто не заметил. что кончился порох.

Полумесяц на знамени бел и рогат,
окровавлены тучи, и длится регата,
и по Шпенглеру мчится Европа в закат,
незаметно пройдя через пункт невозврата.
Витковский

Документальные стихи

ГЕРМАН РОРШАХ. ДЕСЯТИКЛЕТКА. 1914

Ю. С. Савенко

Храпит при капитанше генерал.
Поручики – при генерал-майоршах.
Россию местом жительства избрал
психолог Герман Ульрихович Роршах

Веснушчат россиянин, конопат,
скорее водки хочет, чем молебна,
а то, что он полнейший психопат –
так это психиатру и потребно.

Гардемаринш, полковниц и майорш
решил швейцарец изучить настырный:
у россиян в мозгах полнейший ёрш
у русских баб мозги – бурдюк чихирный.

У них мозги – прокисший маргарин,
короче, не мозги, а ужас тихий.
Майор, полковник и гардемарин
в России тоже безусловно психи.

В Россию доктор ехал с мыслью той,
что очень хороша у русских проза,
что здесь живет великий Лев Толстой,
которого оклеветал Ломброзо.

Я непременно здесь упомяну,
о том, как доктор угодил в ловушку:
он даже выбрал русскую жену,
и захотел в российскую психушку.

Страна врача душила, как питон.
Вскипела в нем фантазия больная,
и десять клякс запечатлел картон:
и каждая из них была двойная.

Скажите, что бы значило сие?
У пациента сердце обмирало
когда давили тяжким пресс-папье
капустницу, монарха, адмирала.

Тянули пациенты кто куда:
увидят двое – пятку, третий – ухо,
кому-то там мерещилась еда.
кому-то представлялась половуха.

Он так пытался стать незаменим,
и так не мог никак угомониться,
что ни одна не пожелала с ним
вязаться подмосковная больница.

Так подложили доктору свинью,
тут закипела в нем волна протеста:
он отвалил в Швейцарию свою
на прежнее насиженное место.

Тут хорошо бы кончить карнавал,
но не накинешь через пропасть мостик,
из коей на Россию наплевал
великий мастер психодиагностик.

Швейцария не Русь, и посему
России доктор – как на пятке чирей.
Похоже, что диагноз ни к чему
там, где царят шизуха и делирий.