Category: кино

Category was added automatically. Read all entries about "кино".

Витковский

Боржомская рапсодия

Если есть боржом, то ради бога
дайте мне бутылочку боржома.
Александр Галич. На сопках Маньчжурии

Рыба запела, и рак на горе
свистнул, мерзавец губастый.
Сохнет моча на текинском ковре.
Склеены гордые ласты.

Не до уборки, и не до ковра.
Поздно командовать почкам.
Вождь не потребовал нынче с утра
чая с лимонным кружочком.

Вот и заботься о благе чужом.
празднуют подлые твари:
то ли мышьяк намешали в боржом,
то ли плеснули кураре.

Пот ледяной застывает на лбу.
Колики, черная рвота.
То, что владыка еще не гробу,
вряд ли волнует кого-то.

Камнем империю тянет ко дну
взор повелителя жалкий.
Право, смешно, что спасает страну
горький глоток минералки.

Маршал в пенсне, в исступленье придя,
гонит из комнаты свиту:
не беспокойте, мерзавцы, вождя:
выспаться дайте джигиту!

Только джигит подавился ежом.
Карлик пришил великана.
Только пропал недопитый боржом –
и не отыщешь стакана.

Горечь боржома, спасибо тебе!
Падают пеший и конник,
и завывает труба на Трубе,
гордость и блеск кинохроник.

Только б закончился чертов балет,
только б дождаться финала,
и не видать бы три тысячи лет
этого киножурнала.

Более нет ни тропы, ни пути.
Ширится бездна, вспузырясь.
Рыба, не рыпайся, рак не свисти.
Не просыпайся, Озирис.
Витковский

Оказалось, отнюнюдь не Джеймс Бонд

СИДНЕЙ РЕЙЛИ. КВИКСТЕП. 1925
(Чечетка)

А что же до сих пор никто не вопросит:
откуда у судьбы подобные коктейли?..
Встает из тьмы времен секретный одессит,
кого запомнил мир как господина Рейли.

Архивы говорят, что парень был угрюм,
что не гордился он судьбою пролетарской,
что не ирландец он, а Шлёма Розенблюм,
и что родился он в Одессе на Болгарской.

Порою выиграв, а чаще проиграв,
он верил, что звезда однажды загорится,
и несмотря на то, что был отнюдь не граф,
он хорошо умел «одеться как для Ритца»*.

И только стукнуло ему тринадцать лет,
весьма решительно он развернул оглобли:
не талес и тфилин, а нож и пистолет
нашел на Гаванной, и записался в нобли.

Он имя поменял, а с ним и гардероб.
Фанфары грянули, взгремели барабаны –
и наш чечеточник подальше от Европ
отправился плясать в пески Копакабаны.

Он весело плясал на многих берегах,
то начиная жизнь, то доходя до точки,
то по уши в деньгах, то по уши в долгах,
то в доме собственном, а то и в одиночке.

Не то, чтобы красив, но верток и умен
и тронам честь воздав и старым табуреткам,
сменил десяток жен и множество имен,
и головы дурил чуть не пяти разведкам.

Еще служил в войну в канадских ВВС,
разжился ксивою, в делах необходимой,
прокрался в Петроград, и с яростью полез
в борьбу великую за свой карман родимый.

В такие дни не грех заняться грабежом,
коль нет правительства – не угодишь на нары.
Что пролетариям возиться с фабержом,
и в грязных нужниках нужны ли фрагонары?

Однако на сто лет не хватит фабержа,
и наш герой легко протанцевал по шканцам,
себе любимому всех более служа,
где мог, наворовал, и отвалил к британцам.

Шпион-то ты, да вот не смыслишь ни шиша,
рыбак, оплакивай у моря долю рыбью,
На всей стране лежит отрава Сиваша,
и все погребено под этой мертвой зыбью.

Тут что ни делай – всё упущенный момент,
один сплошной провал, а выход только снится,
и будь ты хоть сто раз легенда из легенд,
но ближе ад и рай, чем финская граница.

Работал бы расчет у здешней солдатни,
глядишь, и ни к чему расхлебывать кисель бы.
В последней камере досиживает дни
одесский Одиссей, Наполеон без Эльбы.

Тропа уводит вниз, во тьму и напрямик,
рассветная судьба уже заносит плётку,
и вот последний шаг, и вот последний миг,
и гатлинг выстучал последнюю чечетку.

* “Puttin on the Ritz”
Витковский

И еще вальс...

ФОМЕНКО

Пирамиды в Египте танцуют фламенко
под прелестную музыку Шарля Гуно.
Их сегодня под вечер воздвигло Фоменко,
да и сфинкса построило тоже оно.

Инквизитор, судья и работник застенка
попытались добиться чего-нибудь, но
расколоть не смогли убеждений Фоменко.
К сожаленью, такое не смоешь пятно.

Во дворе Эрмитажа изба-пятистенка
Петербургу известна как Дом Мимино.
В этой мрачной избе проживает Фоменко
по ночам иногда выходя в казино.

Две недели уже, как открыла туркменка
изумительный способ варить толокно.
Но и в этом сомнения есть у Фоменко,
ибо способа людям понять не дано.

Ильичу упирается в спину коленка,
на пороге – октябрь, и ему не смешно,
что и данную вещь отрицает Фоменко,
потому как не верит в такое кино.

Не античность была, но была переменка,
и на ней на куски распилили бревно.
Вот об этом уж точно писало Фоменко,
на Венецию глядя из Омска в окно.

Посреди Ленинграда стоит извращенка,
отдыхая по принципу «все включено»,
но ее Ярославной считает Фоменко
и ее приглашает сыграть в домино.

В небесах – облака золотого оттенка,
смело викинги тащат судно на гумно,
и на это глядит с пониманьем Фоменко,
и находит разумное в этом зерно.

Как несложно в ацтеке увидеть эвенка,
потому, вероятно, что всем все равно –
так что первым сие осознало Фоменко,
для мультфильма рисуя большое панно.

Над вареньем и кашей вздымается пенка,
мыши дочиста в погребе съели пшено,
но на мелочи эти плевало Фоменко,
и сидит в пятистенке в своем кимоно.

Ибо лишь математика – это нетленка,
ибо людям разумным понятно давно
что в истории всюду сплошное Фоменко,
вот и прорубь, – и можно спускаться на дно.
Витковский

Что написал, то написал...

АНАТОЛИЙ ЛУНАЧАРСКИЙ АКАДЕМИК 1933

По мощам и елей.
Патриарх Тихон

О, как привычна песня эта, как знакома!
Вот вам история советского наркома!
Его не тюкнули по темечку в притоне.
Его прикончили на отдыхе в Ментоне.

Не хоронил его никто на белом танке,
лишь в стенку с зубчиками сунули останки,
там, где похрапывал смиренно дядя Вова,
чье тело мертвое куда живей живого.

Стать порывался дядя Толя мушкетером,
однако выглядел домушником матёрым,
хотел казаться капитаном де Тревилем,
но дирижировал убогим водевилем.

Имея опыт в токованьях глухариных,
не забывал он и о прима-балеринах,
и, пребывая полномочным наркомпросом,
угробил все, во что совался длинным носом.

В его речах цвела великая мудрёность,
альтернативная кипела одаренность:
она грозила тем проектом страховитым
чтоб мы писали древнеримским алфавитом.

Умело Гоголя оставив без шинели,
он верным был антрепренером Розанели,
и хлопал крыльями над фильмом меримейным,
считая дело это бизнесом семейным.

На Круглый рынок с вожделением глазея,
он полагал, что это круче Колизея,
и видел в Хитровке российский Капитолий
наш знаменитый Луначарский Анатолий.

Усами тощими в истории отпрядав,
он стал любимою иконой казнокрадов,
и в полный цурес превратил последний нахес
наш знаменитый академик Крошка Цахес.

Он и теперь, на зависть прочим сибаритам,
с непролетарским хочет справиться ивритом,
и всё, что сдохло озирает отрешенно
без Бома Бим, и сущий Пат без Патошона.

Откуда выползли безвестные грязнули,
за что и как его в Ментоне мочканули –
но то, что сгнили все посеяные зерна,
так это вовсе не смешно, а тошнотворно.

Воспоминания о Толике подмокли,
но след останется в предложенной Эль Чокле,
и не унизит даже слабая гримаса
великий город кавалера де Рибаса.

Одни смеются, а другие плачут люди,
припомянув свияжский памятник Иуде,
но дяде Толе будет памятник обычный:
кол из осины перед стенкою кирпичной.
Витковский

"И если по стране...

Не станет людям худо,
Покаюсь: редко мне
Дается верить в чудо".


Запись моего вечера в "Билингве" сделать не удалось, но вот - снимок работы Анны Лауринавичюте.
Здесь я как раз и читаю гэльские поминальные элегии.


Collapse )
Витковский

А ТОЧНО, ЧТО «...ПРЕКЛОННОГО?…»

В справочниках любят писать, что гэльский вымирает – и говорят на нем люди преимущественно преклонного возраста.
А не вранье ли это? Вот они, «преклонные».
Кто еще не запомнил – «Alba», в произношении «Алапа» (ударение на первый слог) – по-гэльски просто «Шотландия».