Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Витковский

Из немецкой поэзии Буковины

Альфред Гонг
(1920-1981)

Одиссей

Будешь ты спать на траве, купаться во влажных туманах.
Ни дней не должен считать, ни годов герой легендарный.
Ветер – это твой жребий. Он бродит в твоих карманах.
Глядя на Южный Крест увидишь ты Ковш полярный.

В пепле холодном – очаг. Ненастьем изгнаны лары,
где, у кого их искать – нынче попробуй-ка, вызнай.
Старший твой битвы просил – допросился заслуженной кары,
младшие – то же, что ты: дети бури капризной.

Холодно на чужбине. Ну, поскули негромко,
если не все истратил – тряхни костями в стаканце.
Вечером – танцы, пьянка; наутро кафар и ломка;
всюду – дороги, границы, всюду одни иностранцы.

Ни в каких корнях не нуждается разве что перекати-поле;
воруй себе, попрошайничай, если еще не бросил.
Крылья б – да ты не птица: вот и держат ноги в неволе,
лишь рыбам не нужно для плаванья ни парусов, ни весел.

*
Десятилетия вянут. В газетах ты ищешь хоть что-то,
только на полосах этих нет ничего для изгоя.
Ты все гадаешь на картах – но лживы намеки тарота,
там то слезы то смех – а на родине все другое.

Ветер следы заметет; отдохни-ка в корчме придорожной;
рядом с тобою присядет не каждый – не то, чтоб со страху,
нищий, что был королем – такого и выслушать можно,
только потом придется отдавать в вошебойку рубаху.

Ты порою от окон чужих не отводишь взора,
там варвары что-то поют и веселятся в гостиных.
Все твои мысли в прошлом. Злобно гонят тебя от забора.
Ветер – это твой жребий, ветер в сердце и ветер в сединах.

За столом путешественник, из страны какой-то неблизкой,
хвалит тебя, расспрашивает, над шуткой смеется меткой.
«Ну ты и врешь, старикан! Давай-ка, еще потискай!..»
За рассказы твои непременно заплатят ржавой монеткой.

*
Вот наконец и корабль! Ты больше в чувствах не волен:
«Боги позволили мне домой возвратиться счастливо!»
Мягкий поднимется ветер, звон поплывет с колоколен.
Усталый от золота купол горит над зерцалом прилива.

Чайки на фоне луны, песнями полнится воздух,
флаг золотой над тобою, над юношей, плещет.
Ночи из меда с вином… И пальцы мечтают о звездах
предков: ты их коснешься, и сердце уже трепещет.

Сходишь по трапу, хромаешь – проулком, тебе незнакомым:
дети боятся тебя, собаки хрипнут со злости.
Кто здесь припомнит тебя? Ты забыт даже собственным домом,
в нем – дешевые шлюхи, а с ними – пьяные гости.

Нитку судьбы узлом никто завязать не сможет.
Ты никому не нужен, ничьею не призван властью.
Забвение – участь того, чей век безусловно прожит.
Новое поколенье шумно учится счастью.
Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Монастырский суп

Забредши в парк, похожий на пустырь,
оголодав и ослабев вконец,
ты согласишься двинуть в монастырь,
куда идут бродяги на супец.
И ждешь в толпе ты чуть ли не века,
что тяжкий пар повалит от котла,
и возвестят удары черпака:
отрепышам пожрать пора пришла.

Трясет над первой мискою тебя,
ошпарившись, идешь ты за второй,
и, долго шкварки вилкою скребя,
томишься возвратившейся хандрой.
Прихлынут слезы, как двойной ручей,
и блевануть захочешь неспроста
не только миской слопанных харчей,
но жизнью всею, той что прожита.

Отбросишь третью, и притом назло:
отчаяние станет таково,
что никакое горькое бухло
позор не смоет с нёба твоего.
И ты начнешь гордиться нищетой,
и побредешь по жизни как слепец,
наведаешься в тот же парк пустой
и позовешь бродягу на супец.

1927
Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

За час до рассвета

Ровно час до того, как закончится ночь,
время темени, время тоски;
в старом парке деревья как метлы точь-в-точь,
меж ветвей шелестят сквозняки.
Потускневшие стекла блестят из-за штор,
не открыт ни единый лабаз,
дремлют будки, и заперты двери контор,
и шипит осветительный газ.

Ровно час до того, как закончится ночь,
просыпаться еще не пора,
но любимая рядом продолжить не прочь,
и ладони скользят вдоль бедра.
И все так же блестит в темноте нагота,
и все та же немая игра,
и открытые шепотом тихим уста
не такие, как были вчера

Ровно час до того, как закончится ночь,
и девица, поняв в полусне,
что клиент до любви не особо охоч,
залезает к нему в портмоне.
Забирает все то, что найдется при нем;
подступает волной забытьё,
и во тьме загорается влажным огнем
ненасытное лоно её.

Ровно час до того, как закончится ночь,
пробудился в больнице больной
и пытается пальцы с трудом доволочь
до стакана с водой ледяной.
Он считает, что он рассечен пополам,
и отчетливо видит в бреду:
половина куда-то ушла по делам,
половина пылает в аду.

Ровно час до того, как закончится ночь,
пробудился бедняк в катухе;
он разбит, и ему даже думать невмочь
о проклятой дневной чепухе.
И, впотьмах обожженной рукой шевеля,
ищет мокрую тряпку для глаз,
и всего привлекательней в мире петля
до рассвета всего-то за час.

1936
Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Застольная песня перед уходом

Нам по плечу была в пути,
не всякая беда;
легко могли перенести
не все и не всегда.
Налей вина и успокой
тревожные умы;
неполным станет род людской,
когда исчезнем мы.

Мы ждали, что настанет час,
и честно крест несли;
казалось нам – в руках у нас
два полюса Земли.
Налей вина и успокой
тревожные умы;
слабее станет род людской,
когда исчезнем мы.

Хоть поутру, хоть ввечеру,
для нас погаснет свет
но хоть какой-то, а в миру
мы оставляем след.
Налей вина и успокой
тревожные умы;
освободится род людской,
когда исчезнем мы.

1943
Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Ужин под открытым небом

Сглотнуть от зноя не могу
застрявший в горле ком;
пойдем в кафе на берегу
подышим ветерком.
Столы и стулья в два ряда,
здесь славно дотемна
сидеть, как в прежние года
над рюмкою вина.

Я понимаю, туфли жмут –
ты их тихонько сбрось,
цыпленок вряд ли дорог тут –
не прогорим авось.
Здесь не спешим мы никогда,
приятно вполпьяна
сидеть, как в прежние года
над рюмкою вина.

Здесь влажный ветер гладил нас,
тревожил птичий крик,
здесь был нам сладок каждый час
и сладок каждый миг.
Ну что, давай теперь допьем
до самого до дна;
здесь умереть бы нам вдвоём.
над рюмкою вина.

1944
Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Прощальный танец

Уже давно совсем темно
почти что пуст шинок;
клиент почти допил вино,
и вовсе одинок;
пьянчуга улизнуть решит
под шарканье метлы,
когда хозяин поспешит
перевернуть столы.

Вспотевшим за день господам
уже не до затей;
никем не снятые мадам
уже не ждут гостей;
и в горле высохшем першит,
и все невеселы,
и грустно, что шинкарь спешит
перевернуть столы.

И вот, печальный мой собрат,
я чувствую нутром,
что я сегодня был бы рад
побыть святым Петром.
Я долго угощал бы вас,
и не спешил отнюдь,
боясь, что кто-то даст приказ
столы перевернуть.

1945
Витковский

Актуальная тема

Теодор Крамер
(1897-1958)

Свалка

У завода, далеко за домной,
над землей, сожженною жарой,
свалка возвышается огромной,
мрачною и ржавою горой.
У подножья груды бестолковой
черствые топорщатся бугры,
и скрипит на рельсах кран козловый
доставляя новые дары.

И гора все выше год от года,
всё растет, окрестности губя,
продвигаясь в сторону восхода.
мергель подминая под себя;
на горчащий ветер невзирая,
никогда не отступая вспять,
ржавчиной равнину попирая,
медленно ползет за пядью пядь.

Оседает холм и шевелится,
но из опоганенной земли
прорастают полба и кислица,
тянутся побеги конопли.
Плесневеет мусорная груда,
лепестки роняет дикий мак,
и густеет травостой, покуда
к праху прах идет и к шлаку шлак.

1934
Витковский

Переделанный очень старый перевод

Теодор Крамер
(1897-1958)

Высылка

Барбара Хлум, белошвейка из города Фрайна
девушка, год как без места, собой недурна,
в номере ночью с приезжим попалась случайно:
ни документа, ни денег: короче, хана.

Барбару Хлум осмотрели в участке, где вскоре
с ней комиссар побеседовал начистоту
и, по причине отсутствия признаков хвори,
выслал виновную за городскую черту.

Мелкий чиновник ее проводил до окраин
и возвратился в управу, где ждали дела.
Барбару Хлум приютил деревенский хозяин,
всё же для жатвы она слабовата была.

Барбара Хлум, невзирая на страх и усталость,
стала по улицам снова бродить дотемна,
на остановках трамвайных подолгу топталась,
очень боялась и очень была голодна.

Вечер пришел, простираясь над всем околотком,
пахла трава на газонах плохим коньяком;
Барбара Хлум, словно зверь, прижимаясь к решеткам,
снова в родное кафе проскользнула тайком.

Барбара Хлум, белошвейка из города Фрайна
девушка, год как без места, в опорках, в тряпье,
на тротуаре в облаву попала случайно,
что и отмечено было в арестном досье.

1933
Витковский

Боржомская рапсодия

Если есть боржом, то ради бога
дайте мне бутылочку боржома.
Александр Галич. На сопках Маньчжурии

Рыба запела, и рак на горе
свистнул, мерзавец губастый.
Сохнет моча на текинском ковре.
Склеены гордые ласты.

Не до уборки, и не до ковра.
Поздно командовать почкам.
Вождь не потребовал нынче с утра
чая с лимонным кружочком.

Вот и заботься о благе чужом.
празднуют подлые твари:
то ли мышьяк намешали в боржом,
то ли плеснули кураре.

Пот ледяной застывает на лбу.
Колики, черная рвота.
То, что владыка еще не гробу,
вряд ли волнует кого-то.

Камнем империю тянет ко дну
взор повелителя жалкий.
Право, смешно, что спасает страну
горький глоток минералки.

Маршал в пенсне, в исступленье придя,
гонит из комнаты свиту:
не беспокойте, мерзавцы, вождя:
выспаться дайте джигиту!

Только джигит подавился ежом.
Карлик пришил великана.
Только пропал недопитый боржом –
и не отыщешь стакана.

Горечь боржома, спасибо тебе!
Падают пеший и конник,
и завывает труба на Трубе,
гордость и блеск кинохроник.

Только б закончился чертов балет,
только б дождаться финала,
и не видать бы три тысячи лет
этого киножурнала.

Более нет ни тропы, ни пути.
Ширится бездна, вспузырясь.
Рыба, не рыпайся, рак не свисти.
Не просыпайся, Озирис.
Витковский

CLOACA MAXIMA

Шесть немыслимых лет, потонувших в дыму.
Замолчала гармошка, затихла гитара,
и Каштанка войною пошла на Муму,
и нацелился Шарик на горло Мухтара.

То не это, а это нисколько не то,
то на горку, а то с косогора под горку,
битва Деда Мороза и деда Пихто
за махорку, касторку и черствую корку.

И не смеют лакеи смотреть на господ,
и не до и не после, а кроме и вместо,
и прогорклый кисель, и кровавый компот,
и гора черепов – будто три Эвереста.

И письма не дождавшись, подох адресат,
и осипли от крика голодные баньши,
и за правое дело ни шагу назад,
и Суэцкий канал утопился в Ла-Манше.

На мизинцах Фемиды танцуют весы,
за воротами эхо шагов командора,
и усы разъяренно шипят на усы,
и швыряются смертью то «Густав», то «Дора».

Загнивают овес, и пшеница, и рис,
и от пыли в глазах и двоится и щиплет,
и в тылу втихаря разворован лендлиз
и теперь за него ни спасиба ни выплат.

То ли битва царей, то ли бой упырей,
стервенеют сирены и воют антенны,
отвоеван Неаполь, разбомблен Пирей,
и самими собой захлебнулись Арденны.

Но уже ворвались англичане в Кале,
но у фюрера убыль, нехватка и вычет,
но прокисла похлебка в Курляндском котле,
но парижский петух разъяренно курлычет.

Пораженья поди отличи от побед,
не работает шифр, бесполезна разведка,
это то, для чего и названия нет,
это нечто, чему не нужна этикетка.

Вдохновенные раки свистят на горе.
Отзвучал патефон, пересохло корыто,
и напалм догорает на заднем дворе,
и над лагерем надпись: «до завтра закрыто».