Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Витковский

Скончался Шарль Азнавур

Шарль Азнавур
(1924-2018)

Богема

Нам было двадцать лет,
мы, пробудясь чуть свет,
мечтали друг о друге.
Все ярче, что ни день,
парижская сирень
цвела во всей округе.
Нет денег, есть мечты,
но полагала ты,
что я чего-то стою.
Счастливая вдвойне,
прекрасной наготою
ты сияла мне.

О, богема, о, богема,
как позабыть мне профиль твой;
О, богема, о, богема,
а голодать нам не впервой.

Как много было нас
в кафешках в поздний час,
мы ждали год за годом,
не огорчась ничуть
мы продолжали путь
наперекор невзгодам.
Мы знали – где дают
похлебку за этюд,
а где – платить картиной,
просили мы взаймы,
забыв о ночи длинной:
вместе пели мы.

О, богема, о, богема,
довольны все своей судьбой;
О, богема, о, богема,
и гений был из нас любой.

Как часто я потом
стоял перед холстом
и рисовал устало;
и подправлял чуть-чуть
то прядь волос, то грудь –
и света мне хватало.
И только по утрам
среди холстов и рам
мы пили кофе черный,
пусть бедность, пусть нужда, –
однако непритворной
страсть была тогда.

О, богема, о, богема,
а нам с тобой по двадцать лет
О, богема, о, богема,
Всего-то слов – то «да», то «нет».

Забрел я в тот квартал
и долго там плутал,
с терпеньем черепашьим, –
и лишь с большим трудом
нашел тот старый дом
что был когда-то нашим.
Подъем на крышу крут,
и больше не ведут
ступени в мастерскую.
Угас парижский день,
и я опять тоскую –
отцвела сирень.

О, богема, о, богема,
безумствам нет в былом числа.
О, богема, о, богема,
но молодость давно прошла...

Перевод Е. Витковского

https://youtu.be/Oj-3hk2L7MQ
Витковский

Мистика в полном смысле

ДВА КОЧЕГАРА

В андреевской бронзе, в последней тоске,
печально сидеть воронуше.
Никитским бульваром, спускаясь к реке,
плывут полумертвые души.

Как с площади ты угодил в этот двор –
спросил бы любой с непривычки.
Тут логика та, что уж если ты хвор –
тоскуй в монастырской больничке.

Легко обучить беспородных собак
что есть у кормления график.
Усастый сказал, уминая табак.
«Убрать или выбросить нафиг».

Попробуй приказ не исполнить такой:
глядишь – и потопнет гондолка.
Пришлось этот памятник спрятать в Донской,
но, к счастью, совсем ненадолго.

Возник через год юбилейный момент,
а Гоголь уж больно прославлен.
На месте на том же другой монумент
советскою властью поставлен.

Однако и прежний нашли пьедестал –
бывает ли сказка блаженней?
От прежнего места тот памятник встал
за сотни четыре саженей.

Немало в столице наломано дров,
как, впрочем, повсюду в России.
Пора, наконец, помянуть скульпторóв,
узнать, что за птицы такие.

Андреев, особо души не тягча,
к работе вставал спозаранок,
на метры погонные гнал Ильича,
а также скульптуры вакханок.

Второму – и славы досталось вдвойне,
он стал знаменит и возвышен.
Он скульптором Томским считался в стране,
а в паспорте значился – Гришин.

Коль бросить таланты двоих на весы,
то выйдет вполне одномастно,
ведь оба – прекрасно лепили усы
и лысину – тоже прекрасно.

Вот так и кончается вся недолга,
пред нами прекрасная пара:
попали в историю два сапога,
бессмертные два кочегара.

...Но чем же дополним мы действо сие?
Мы явим векам панораму,
где в каждом окне по печальной свинье,
взирает на данную драму.
Витковский

Там сейчас мастерская двух чудесных художников

МИСТИКА ДОМА БИСМАРКА. АНГЛИЙСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ

Наташе Верди и Васе Коваленко


Сколько извести можно купить на пиастр?
Малахита не надо задаром.
Никаких тут не будет колонн и пилястр,
и подите вы все к закомарам.

Если хочет владелец, то это закон.
Никаких, господа, оригами.
Здесь одиннадцать окон, и узкий балкон,
и Большая Нева под ногами.

Даже близко сюда не приходит бедняк,
только ветер тяжел и неистов.
Долго разных хозяев менял особняк
благородного рода Капнистов.

Здесь ночами, бывало, стояли войска,
паруса проходили парадом.
Здесь Григорий Голицын валял дурака,
а не здесь, так уж точно что рядом.

Здесь подковами, будто московский бордюр,
был старинный поребрик обцокан,
и сверкали алмазы танцующих дур
из французских немыслимых окон.

Здесь немецкий посол отдыхал от двора,
размышляя, терзаясь и бредя,
чтоб наутро, свои перебрав штуцера,
безнадежно пойти на медведя.

Без трофея посол возвращался домой,
и ему становилось понятно,
что медведя, который разбужен зимой,
не загонишь в берлогу обратно.

И в итоге добрался до мысли такой,
что не стоит бороться с потопом,
и Европе куда как дороже покой,
чем бесплодная драка с циклопом.

...То почти что во сне, то почти наяву
для Европы в легенду истаяв,
он стоит у окна и глядит на Неву
и почти не тревожит хозяев.

Не мигнет, не вздохнет и не кликнет слугу,
ни сражений не вспомнит, ни танцев,
а меж тем на него на другом берегу
вопросительно смотрит Румянцев.

Появляется тень, и уходит во мрак,
а за нею – другая и третья,
исчезают и снова приходят вот так
чуть не три неспокойных столетья.

Здесь давно осознали земля и вода,
и мосты и гранитные глыбы,
что танцоры, однажды явившись сюда
не ушли б, даже если могли бы.

И кончается ночь, и болит голова,
и стремительно гаснут картины,
и уходит, уходит, уходит Нева,
как последний аккорд сонатины.
Витковский

Вот такое: короче не вышло.

МИСТИКА ИЗРАЗЦОВАЯ ОБРАЗЦОВАЯ. ДОМ ИГУМНОВА

Где солнечный глаз неприятно фасетчат,
и гнусно мигает морзянкой,
история рвет, негодует и мечет
над древней Большой Якиманкой.

Названием этим наш город издерган,
мы помним его толкованье:
японский девичий зажаренный орган
сие означает названье.

Не так уж и мало подобных историй,
но правда отлична от чуши:
уж сколько в столице ни есть якиторий,
но нет в них подобного суши.

Ну ладно, мы все-таки честно поверим,
что, малость землицы отхрумнув,
построил на ней фантастический терем
купец ярославский Игумнов.

А что не построить, коль денег в избытке?
Художник, трудись образцово!
Сто тысяч вагонов отделочной плитки
наделал завод Кузнецова.

Купец, не желаешь выкладывать грóши,
забывши, что кровь – не текила?
Художник сказал: господин ты хороший,
не дом тебе тут, а могила.

...Женился б купец – так набрался бы лоску,
смотрелся б, как шах при шахине.
Но он для себя подобрал шлепохвостку,
приятную телом вахине.

Но девка, с купчиной соскучившись за год,
гусара позвать захотела,
и в стену хозяин, уставший от тягот,
отправил холодное тело.

Подобные страсти чужды московитам,
но в лунные ночи упрямо
лет двадцать гуляла с лицом ледовитым
прозрачная белая дама.

Купца этот призрак отнюдь не конфузил,
полна голова винегретом,
он выстелил весь коридор и санузел
червонцами с царским портретом.

Но царь возмутился: «Берешь не по чину!
Побольше я все-таки стою!»
И власть через час поселила купчину
за тысяча первой верстою.

Пусть кто-то-то в Швейцарии, кто-то в Разливе,
эпоха рванула в атаку.
Купец на Кавказе выращивал киви,
а в домик – достался гознаку.

Однако и этот попался под розги.
Охвачена мыслью единой,
страна собрала гениальные мозги
и первым взялась за вождиный.

Великая мудрость в большом аксакале,
он тайнам причастен сокрытым:
в мозгах у вождя гениальность искали,
однако ее не нашли там.

Обманет ли фраер красавца-джигита?
Подайте-ка верную шашку!
Владыка решил поберечь-то мозги-то,
и разом прихлопнул шарашку.

И вот – у столетия скверные вести:
отравлена водка в кружале,
и в пряничный дом от французской болести
французы гуськом побежали.

Здесь некий умелец по комнатам лазил,
и столько же бегал по кругу,
в итоге – посланца парижского сглазил.
и сглазил его же супругу.

Так что, господа, мы имеем в итоге?
Не зря ли заныло сердечко?
На запад, во мрак, по Калужской дороге
плывут и крылечко и печка.

А время ломает и саблю, и ломик,
крушит и решета и сита.
Стоим мы и смотрим, как пряничный домик
уносит на берег Коцита.

Душа отболела, и пусто в котомках,
но все-таки есть и подарок:
не гаснет окошко, и виден в потемках,
эпохи последний огарок.
Витковский

Что-то скажут одесситы.

ВАСИЛИЙ КАНДИНСКИЙ В ОДЕССЕ 1901

На дальнем севере, в стране гиперборейской,
есть дом двенадцатый на улице Еврейской,
где до сих пор звучит мотивчик аргентинский,
и где бывал Василь Васильевич Кандинский.

Сюда он к матушке ходил дорожкой узкой,
в душе советуясь с прабабушкой тунгусской,
и как-то раз, испив совсем не лимонада.
решил, что живопись – то самое, что надо.

В Одессе Рубенса не ящики, однако
в цене картины Леонида Пастернака,
у ксендза каждого найдется по гармони,
и Клод Моне висит в кладовке дяди Мони.

А что б такое да немыслимое сбацать?
Он размышлял на Дерибасовской семнадцать,
в том самом доме, где нахально рассупонясь,
войну соседям объявил фотограф Ронес.

В том доме публика была достопочтенна,
работал кабинет дантиста Константена,
имелся ювелир, а также парикмахер,
и был богаче всех рояльщик Оффенбахер,

Кто начал рисовать в том городе впервые –
тот помнит паруса, холмы береговые,
и Карантинную, где так легко повсюду
собрать с любой волны по синему этюду.

Как радовался мир торговцев и матросов,
где богом для детей был дядя Абрикосов,
где было хорошо не думать о зарплате
в хоромах славного торговца Калафати.

Василий рисовал не кое-как, но как-то,
еще не думая о чудесах абстракта,
и солнце южное, как желтая медуза,
ползло к ученику Егудиила Глуза.

Получше присмотрись к любой его картине –
подобной синевы не сыщешь в Аргентине,
а если думаешь, что там сплошная лажа –
так значит, не видал одесского пейзажа.

Абстракция теперь в Одессе, и недаром
спуск Деволановский гуляет по кошмарам,
кто глянет на него – тот отшвырнет гитарку,
и мигом побежит в ближайшую винарку.


За два столетия сложился легендарий,
бандитов, пекарей, купцов и государей,
взгляни. и пред тобой возникнет панорама:
Василий, Александр и тридцать три Абрама.

Петро и Тохтамыш, Джованни и Манолис,
на общую судьбу в эпохе напоролись,
не отличила жизнь Исайчиков от Васек,
лишь время разберет – кто был маляр, кто классик,

То одного, а то другого виртуоза,
таскают вечно на Еврейскую с Привоза,
но наш художник – он особенного вида,
согласно мнению кирпичника Давида.

Пройдя под тысячей над морем вставших радуг,
эпоха гавкнулась и выпала в осадок,
поймала мутную слезу на подбородке.
и вглубь картины уплыла на старой лодке.

Простор смыкается, все гуще голубея,
светило рушится в лиманы Хаджибея,
и чаша горечи уже до дна испита,
и в небесах грохочут синие копыта
Витковский

101... и перерыв

ИВАН МЯСОЕДОВ ФАЛЬШИВАЯ КУПЮРА 1953

У кого монастырь – у того и устав.
всякой славы и всякого горя отведав,
много Харьковых всяких и много Полтав
в долгой жизни проведал Иван Мясоедов.

Рукоплещет восторженный зрительный зал,
глупый зритель не хочет роптать на длинноты:
Очень странную родине честь оказал
благородный маэстро фальшивой банкноты.

Иоанн отоварил мальца слегонца,
в этом зритель почуял великую горечь,
но легко своего бы прикончил отца
раскрасавец-атлет Иоанн свет-Григорьич.

Вдоль эпохи его тяжело, но несло,
у него не в заводе ни деньги, ни куры.
Пусть монеты чеканить ему западло,
но забавно печатать в подвале купюры.

Угодивши в Берлин – не наделай беды,
аккуратно полиции делай подарки,
не терзай себя вечным бритьем бороды
и спокойненко тискай немецкие марки.

Был никем он в Берлин на гастроли не зван,
не учел, как проста у купюры орбита.
Таковых слишком много натискал Иван,
и однажды попал на харчи Моабита.

Понял мастер, что дело запахло бедой,
что вокруг не былая страна идиотов,
рассчитался с тюрьмой, помахал бородой,
и немедля разжился фамилией Зотов.

Он Германию мигом отправил к свиньям,
ждут поклона в Берлине, так пусть не дождутся.
Угодить портретисты умеют князьям,
а дорога легко доведет до Вадуца.

Небольшие конечно пойдут барыши,
но уж лучше решиться на дело такое:
наплевать на шиши, знай пиши для души,
и тебя, бедолага, оставят в покое.

У великого Рейха пусты закрома,
и другие державы чадят, как огарки.
Нет незыблемых ценностей, все же весьма
в Лихтенштейне в почете почтовые марки.

За всемирною славой отнюдь не гонясь,
он искал от свирепой отчизны защиты,
потому и не выдал художника князь,
что князья не купюрой единою сыты.

Каждый зверь обзаводится тайной норой
чтоб туда не совалась враждебная лапа,
а купюру чужую подделать порой –
это все же не труд для чека и гестапо.

Живописец, конечно, одет и обут,
коль пора помирать, так уж лучше в уюте.
Может, вовсе не плохо на речке Чубут,
но совсем не Россия на оном Чубуте.

Цель весьма высока, только жизнь коротка.
Опускается занавес, кончилось действо.
Над купюрою старой смеются века,
а у вечности попросту нет казначейства.

Удаляются глина и грязь из лотка.
Наблюденьем старатель на прииске занят,
чтоб осталась лишь горсть золотого песка,
из которого пусть что хотят, то чеканят.
Витковский

"Адьютант его прево..."

ПАВЕЛ МАКАРОВ «АДЬЮТАНТ» 1920

Непросто нанести портрет на холст.
Художнику нужны азарт и смелость.
Блестящий генерал был очень толст,
и тяпнуть коньячка ему хотелось.

Не надо видеть в том большой вины,
и можно ль этим удивить потомка?
Любой поймет: в условиях войны
винодобытье очень трудоемко.

Копаться стоит ли в чужом белье,
вдруг лишнее найдешь, – я понимаю.
Тот офицер стал личным сомелье
служившим только генералу Маю.

...Сперва Тифлис, а позже Бухарест,
а следом – путь на север, к Перекопу.
Он только отыскал себе насест –
но тут судьба и выдала синкопу.

Что спросишь, если морда кирпичом?
Но коль спросили – так само собою:
он ни при чем, он знает, что почем,
годится он хоть к бою, хоть к гобою.

Глаза у страха вечно велики,
однако же страшней всего при этом
смотреть, как в бой идут большевики
под лозунгом: «Вся выпивка – Советам!»

Кто пить не хочет – сразу выйди вон,
из фактов примитивный вывод сделай:
никто делить не хочет выпивон
на красный, на зеленый и на белый.

В глазах рябит, но, что ни говори,
есть пониманье в этом адьютанте:
коль генерал желает пино-гри,
так хоть из-под земли его достаньте.

Шампанское тащите, и шартрез
несите, генералу потакая,
«Кокур», и «Магарач», и «Ай-Сорез»,
и не забудьте два ведра токая.

...Былое погружается в муар.
И вот для всяких сучек-белоручек
в который раз марает мемуар
не то подпольщик, а не то поручик.

Такой вот удивительный хоккей,
такой футбол на сцене ресторана:
его превосходительства лакей,
суперзвезда советского экрана.

Могила исторгает мертвеца
и даже пес на кладбище не лает,
и длится ночь, которой нет конца,
и страшный сон кончаться не желает.
Витковский

СТОЛЕТИЕ СЕРГЕЯ ПЕТРОВА

Сегодня, в Благовещение, исполняется сто лет со дня рождения великого русского поэта Сергея Петрова (1907-1988)
"Великого" - не преувеличение: это не мое мнение. Так назвали его его люди самых разных поэтических культур и направлений, когда прочли: от Вероники Долиной до Евгения Евтушенко.
К этому юбилею издательство "Водолей" выпустило третий том основного собрания поэтических произведений Петрова - "Неизданное". Основная наша миссия выполнена. Оригинальные стихотворения, поэмы, фуги и симфонии Петрова теперь может прочесть каждый.
Большего для увековечения памятимяти нашего великого учителя мы сделать просто не могли.
"Босх" Петрова давно стал хрестоматийным. И все же привоже его ниже - наверняка 80% читателей ЖЖ его по сей день в глаза не видело.

Сергей Петров
(1907-1988)

БОСХ

Мозг выполз, как в извивах воск,
епископ посох уронил.
Небось ты бог? Небось ты Босх?
Небось святой Иероним?

И ухо, полное греха,
горит как плоть во весь накал,
и, сладко корчась, потроха
людей рождают, точно кал.
На арфе распят голый слух,
отвисла похоть белым задом,
пять глаз, как пять пупов, укрылись за дом,
сбежав с рябых грудей слепых старух.
И два отвесных тела рядом,
два оголенных райских древа —
долдон Адам и баба Ева,
она круговоротом чрева,
а он напыщенным шишом
бытийствуют – и нет ни лева,
ни права в их саду косом.
А страсть тверда, как кость, как остов,
как гостья гордая погостов,
и тело кружится, как остров
в житейском море суеты.
Увидишь о своем часу и ты,
как славно скачут черти в кале
и забивают кол в Господень хлеб
и как в три яруса по вертикали
вселенский вертится вертеп.

А я твой глаз и взором бос,
и у тебя в когтях храним.
Небось ты боль? Небось ты Босх?
Небось святой Иероним?

Грешит седая борода
над раскоряченной любовью,
в огне по горло города
прикованы к средневековью.
У колб, реакторов, реторт
хвостом накручивает черт,
и атомы летят на части,
и вавилонские напасти,
и всеегипетские казни,
и блудодейнейшие блазни
ползут, как слизни, в драный нос,
и черный замок точно печи
обугленные поднял плечи,
в огне и тьме он – как Патмос.

А Босха дьявольская пасха
от адской радости строга,
когда бесенок за подпаска,
а страсть подъята на рога.
Колдуньиной иглою воск,
скажи, не насмерть ли раним?
Небось ты бой? Небось ты Босх?
Небось, святой Иероним?

Забрался бес к тебе в ребро,
и раком ползает добро.
И не оно ль того хотело,
что где-то, клейко забелев,
в обтяжку лайковое тело
надето на прохладных дев.
Отшельник ежится в пещере,
а блуд впился в сосцы беды,
и страхи Божьи, зубы щеря,
раздули щеки и зады.
Отшельник ежится в пещере,
когда над ним занесены
и блещут тщи, как Лота дщери,
и сны, как блудные сыны.
Ах, маленький святой Антоний!
Завыл, как волк, святой посул,
и душ вытягивает тони
с апостолами Вельзевул.
Бесовский рой вещей в пещере
озорничает ввечеру,
вонзая зло и злобу в щели,
вгрызаясь в каждую дыру,
загнав под ногти и под кожу
всесотрясающую дрожь
и привалясь к тебе как к ложу
багровою оравой рож.

Всеадье! и разгульный пост! —
скользнула ласочкой ятровь.
Небось ты бес? Небось ты Босх?
Небось небесная любовь?

17 декабря 1970

БОЛЬШЕ прочесть можно здесь:
http://www.vekperevoda.com/index1.htm
Витковский

В ПРОДОЛЖЕНИЕ ВЧЕРАШНЕГО ПОСТА.

Текст Ханру Ниманда, который я привел, циркулирует в африканерской сети… но по ближайшему изучению он не очень точно совпадает с тем, как поет свою песню Ниманд. Прежде всего – нет у него никаких ломаных строк, это дефект записей текста в тредах. У Ниманда странный акцент (не знаю, какой) – разобраться в его тексте даже зная африкаанс непросто. Но вроде бы вышло, вроде бы и петь можно.
От себя я добавил Ниманду рифм. У него они есть… только мало. Я зарифмовал текст целиком, от смысла не удаляясь. Очень трудно по-русски НЕ рифмовать.
Сама песня и текст здесь:
http://witkowsky.livejournal.com/68206.html

ХАНРУ НИМАНД

МОЛЧАТЬ НЕ ВРЕДНО

Ты пишешь на бумаге – это твой напрасный труд
Ее изрежут на полоски
Ты пишешь на бумаге – в порошок тебя сотрут
И выскоблят со стен твои наброски

Сегодня в цирке сердца своего ты царь земли,
Бич свищет в воздухе победно
Но если строчки кончатся – прикажут: прочь вали!
Мой друг, учти: молчать не вредно.

У недругов твоих собачий нюх, орлиный глаз –
От них не спрячешься бесследно
Растерзан будешь ты, когда оступишься хоть раз –
Мой друг, учти: молчать не вредно.

А если пообщаться снизойдешь ты наконец –
Ты будешь славою увенчан:
Певец богемы и таинственный мудрец
Любимец чистой публики и женщин.

Но болью неподдельной сведены твои черты
И это чересчур заметно.
Страданье таково что с ним не совладаешь ты
Мой друг, учти: молчать не вредно.

На свете есть печаль как бесконечная беда
Она угрюма, заповедна,
И есть печаль разлуки – пусть она не навсегда:
Мой друг, учти: молчать не вредно.

Лучше всех покрой матросской бранью,
Выругай правительство, дружок:
Посиди в кофейне с чашкой кофе,
Сьешь пирожок.

О мученик, о мученик искусства своего
Скитайся гордой глупой тенью!
Лишь десять дней пройдет - не вспомнишь никого
А жизнь твоя уйдет в забвенье

Ведь публике что ты что кто другой – не все ль равно?
Минует день, настанет ночь:
Из царства мертвых ты придешь, но ты забыт давно
И публика уходит прочь.

Лучше всех покрой матросской бранью,
Выругай правительство, дружок:
Посиди в кофейне с чашкой кофе,
Сьешь пирожок.

О мученик, о мученик искусства своего
Скитайся гордой глупой тенью!
Лишь десять дней пройдет - не вспомнишь никого
А жизнь прошла… Мой друг: молчать не вредно.

Перевод с африкаанс Е. Витковского
Витковский

"...как русские мальчики спорят о Боге..."

В этом году выдающемуся русскому поэту и художнику Сергею Романовичу Бонгарту исполнилось бы девяносто лет.
Творчество его зародилось в невозможном месте - в оккупированном немцами русском Киеве начала 40-х.
А ему и его другу, поэту Ивану Елагину, выжить в этом городе было вдвойне непросто: оба они были еврейские "полтинники", - но, по счастью, никто не стукнул, а встретились друзья уже по другую сторону Атлантики - профессор русской литературы из Питтсбурга, Иван Елагин, - и член американской Академии художеств, Сергей Бонгарт.
На последей из фонограмм Елагина сохранилось вот это стихотворение, написанное на смерть друга - и опубликованное в моей четырехтомной антологии "Мы жили тогда на планете другой...", М., 1997.
Примечание для не владеющих материалом: томов в той антологии было не ТРИ, а ЧЕТЫРЕ, и НИКАКИХ СОАВТОРОВ У МЕНЯ ПО СОСТАВЛЕНИЮ НЕ БЫЛО.
Автором справочного аппарата был приглашенный мною ГЕОРГИЙ МОСЕШВИЛИ.
Вечная память ему.

Collapse )