Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Горная деревня

Стоит среди сланцев и тощих лесов
деревня с далекой поры;
черствеют на глине побеги овсов,
паршою покрыты бугры.
Тенета в домах от стены до стены
плетет ядовитый паук,
и женщины местные сами должны
весною распахивать луг.

Подуют ветра из небесных пучин,
в природе запахнет зимой;
сезон оттрубивши, десяток мужчин
в деревню вернется домой.
Стоит на исходе осеннего дня
фигур череда неживых,
и смотрит на то, как темнеет стерня
у грубых камней межевых.

Мужчины творят ежегодный обряд,
вернувшись в свой сланцевый край;
порою колеса они мастерят
и чистят навозный сарай.
И долго сидят и молчат мужики,
на плечи набросив рядно,
овсяного пыльного хлеба куски
весь вечер макая в вино.
Витковский

Переделанный очень старый перевод

Теодор Крамер
(1897-1958)

Высылка

Барбара Хлум, белошвейка из города Фрайна
девушка, год как без места, собой недурна,
в номере ночью с приезжим попалась случайно:
ни документа, ни денег: короче, хана.

Барбару Хлум осмотрели в участке, где вскоре
с ней комиссар побеседовал начистоту
и, по причине отсутствия признаков хвори,
выслал виновную за городскую черту.

Мелкий чиновник ее проводил до окраин
и возвратился в управу, где ждали дела.
Барбару Хлум приютил деревенский хозяин,
всё же для жатвы она слабовата была.

Барбара Хлум, невзирая на страх и усталость,
стала по улицам снова бродить дотемна,
на остановках трамвайных подолгу топталась,
очень боялась и очень была голодна.

Вечер пришел, простираясь над всем околотком,
пахла трава на газонах плохим коньяком;
Барбара Хлум, словно зверь, прижимаясь к решеткам,
снова в родное кафе проскользнула тайком.

Барбара Хлум, белошвейка из города Фрайна
девушка, год как без места, в опорках, в тряпье,
на тротуаре в облаву попала случайно,
что и отмечено было в арестном досье.

1933
Витковский

Еще один Реквием

МОСКВА ВИНТАЖНАЯ. БЛОШИНЫЙ РЫНОК

Кочующее царство барахла,
приют китайца турка и хохла,
кому капуста, а кому морковка.
Здесь никого не выгонят взашей,
коты ни крыс не ловят, ни мышей,
и ржавчиной покрылась мышеловка.

Не стоит здесь подковывать блоху,
отнюдь не надо объяснять лоху,
что кармазин дороже драдедама,
и даже первый парень на селе
не должен понимать, что на столе
не туз червей, а пиковая дама.

Второго и десятого числа
весь день торчит девица без весла
и ждет не то рублей, не то дублонов,
копаются десятки москалей
среди ее убогих штабелей,
и верят – тут Малевич и Филонов.

За нею ждут судьбы в одном ряду
тезаурусы хинди и урду,
велосипеда гоночного остов,
неведомых записок том шестой,
аквариум без рыбки золотой
без макроподов и вуалехвостов

Толкучий рынок, вечный вернисаж,
и не поймешь, где ретро, где винтаж,
где лучше: в кресле или на диване;
давай не привередничай, мон шер,
купи себе декантер и торшер,
и выпей за здоровье дяди Вани.

Воспоминанья старых Казанов,
коробка орденов и семь слонов,
Тиль Уленшпигель парой к Дон-Кихоту,
стрелялка кольта – грозный дар небес,
и монтекристо, и смуглянка бесс
то, с чем никто не ходит на охоту.

История творит шемякин суд:
раскупят все, что только принесут,
все спицы от пропавшей колесницы,
весь ум глупца, всю совесть подлеца,
и дырку от сатурнова кольца,
и суп харчо из минус единицы.

Бессмыслица, абсурд, галиматья,
мир забытья и мир небытия,
империя без скипетра и трона,
струящихся веков холодный душ
развал умов и барахолка душ
ресепшен перед пристанью Харона.

Подходит ночь, прилавки все бедней,
в сокровищнице духов и теней
не отыскалась золотая жила,
и круглый год над грустным барахлом
гремит сто восемнадцатый псалом,
и отпевает все, что отслужило.
Витковский

Из книги "Град безначальный"

СТРУФИАН. 1864

В гербе страны – двуглавый конь в пальто,
сидящий на зазубренном заборе.
Непогребенный Неизвестно Кто
три дня лежал в Архангельском соборе.

Его сюда доставили с трудом,
обернутого желтою рубахой,
из города, где высился дурдом
над речкою Большою Черепахой.

Нередко наилучшему уму
не отличить комедий от трагедий.
Ищи теперь в веках того Кузьму,
что по-отцовски звал сыночка Федей.

Считал ли он, что все кругом враги,
и лучше будет их казнить заране,
и собирался ль вымыть сапоги
в каком-нибудь Индийском океане?

Кто для него устроил водевиль,
кто требовал того, чтоб он отрекся?
И был ли у него второй Яшвиль,
специалист по части апоплексий?

Поди сынка такого узаконь –
вмиг зашипит гадюка подколодна.
Но на Руси могуч двуглавый конь,
и волен царь считаться кем угодно.

Бегут, бегут бубновые тузы,
из Таганрога в горку и под горку,
чтоб в городе татарского мурзы
однажды угодить в большую порку.

Поди теперь молву утихомирь.
Любой сгодится образ для кивота,
и Неизвестно Что ушло в Сибирь
во имя искупления чего-то.

Шли слухи меж гиббонов и макак,
экспромт не отличался от экспромта,
и умножалось неизвестно как
сказание про что-то и о чем-то.

Что делать – трон достался племяшу.
Однако продолжать я не рискую:
весьма боюсь, что тайну разглашу,
притом еще хотел бы знать – какую.

Куда спокойней, право, для меня,
плевать в поток времен быстробегущий.
наследие двуглавого коня:
бессмертный оттиск на кофейной гуще.

Кимвалами гремит антропофаг,
не отличая форте от пиано
И в вечность уплывает саркофаг
величественной тайны струфиана.
Витковский

Сатира на медведя

В гэльской поэзии существует особый жанр: стихи как заклинание для мышей и крыс, –считается, что они повинуются рифмам. Когда гэлы стали селиться в Канаде, досаждать им в хозяйстве стали более настырные хищники – медведи. Ясное дело, под раздачу жанра попали и они.

Алан “Ридж” Макдональд
(1794–1868)

Сатира на медведя

Гнусный ты медведь,
Колобродник старый,
Ты зачем, ответь,
Лезешь к нам в отары?

Ражий костолом,
Выкормыш болота,
Пакостным мурлом
Тычущий в ворота,

Худший из бродяг,
Злобный погубитель,
Толстый здоровяк
И ночной грабитель.

Злой до тошноты
Пакостник шатучий,
Жду, что сдохнешь ты
На навозной куче.

Смрадный лиходей,
Порожденье хмари,
Мерзкий для людей
И для всякой твари.

Ты не мелкий вор,
Ты убийца: значит,
По тебе топор
Постоянно плачет

Выродок лесной,
Наглый и унылый,
Жирный и смурной,
И зубасторылый.

Тяжек, толстозад,
Полон лютой злости
Шелудивый гад,
С лапами в коросте.

Мучусь тошнотой,
Лучше б и в кошмаре
Не видать бы той
Разъяренной хари.

Мерзостная пасть
Задницы не чище.
Можно вмиг пропасть
От твоей вонищи.

Туша бы твоя
Пусть сгнила бы в чаще,
Пред тобой свинья –
Ангел настоящий.

Подлый твой удел
Рыться рылом в гное.
Всех пересмердел,
Чудище чумное.

Жаден и зубаст,
В блохах и в чесотке,
Только и горазд
Падаль жрать в три глотки.

Всех воров наглей,
Лучше, в самом деле,
Просто околей
Иль вали отселе.

Для таких ворюг
В мире есть приманки:
Путь держи на юг,
К раздобревшим янки.

Там раздолье ждет
Пакостного гада:
Патока и мед,
Овцы и говяда.

Там полно добра:
Слопай кур десяток.
Жри гусей с утра,
Ночью – поросяток

Там отказа нет
Злым твоим замашкам:
Съешь телка в обед,
Закуси барашком.

Я до мелочей
Выучил уловки:
Для тебя харчей
Нет в моей кладовке.

Словом. жди беду.
Знай, что будет худо:
Укорот найду
На тебя, паскуда.

Перевод с шотландского гэльского Е. Витковского
Витковский

Накануне моего юбилея

Юбилей будет завтра, и стихов не будет.
А пока вот что-то такое...

ОТТО ЛИНДГОЛЬМ. РУССКИЙ МОБИ ДИК. 1866

Ни шашек здесь, ни пешек, ни фигур,
ни флейт, ни саксофонов, ни гобоев,
не Нантакет, а крошечный Тугур,
пристанище воров и китобоев.

Катран, сивуч, косатка и дельфин.
По морю мчится дикая охота:
два негра, два якута, с ними – финн,
романтик-финн, тридцатилетний Отто.

Простор освободился ото льда,
и рвется растерзать морское лоно
прилив пятисаженный в час, когда
звучит тяжелый вздох евроклидона.

И за кормою птичий шум и гам,
и воздух прян и сладок, как наркотик,
и котики лежат по берегам,
и человека не боится котик.

А капитан в подсчетах и в мечтах,
он окоем осматривает синий,
он знает много больше о китах,
чем знал о них философ Старший Плиний.

И капитану думать не впервой
что море повинуется мужчине,
и что киту от шхуны паровой
не схорониться ни в какой пучине.

Ни для кого сегодня не секрет
что капитан от мира не оторван,
он ищет амбру, кожу, спермацет,
и если не китовый ус, то ворвань.

Гребцы отлично ведают о том,
что правит капитан нетерпеливо
туда, где лупит по воде хвостом
чудовище Шантарского залива.

И этот кит к сражению готов,
он белого, неправильного цвета,
и он к тому же больше всех китов,
и это очень скверная примета.

Любые люди для него – враги,
и знают китобои на Тугуре,
что древних гарпунеров остроги
еще торчат в его бесцветной шкуре.

Вот – разворот, и снова – разворот,
плавник взметнулся на огромном теле,
удар хвоста – но ускользнул вельбот,
летит гарпун – и снова мимо цели.

Не сборет богатырь богатыря,
противник силой равен китобою,
здесь повстречались два морских царя
почти что с одинаковой судьбою.

Исхода нет сражению владык,
у каждого из них – своя держава,
не победит зловещий Моби Дик
зловещего шантарского Ахава.

Вельбот не приближается к киту,
пусть покидают силы кашалота,
но он опять ныряет на версту,
и вновь его не загарпунил Отто.

И капитан опять спешит на дек,
не в силах сдаться ни душой ни плотью,
не ведая, что романтичный век
обрушился в утробу кашалотью.


Этот кит посещал Шантарскую бухту всегда один, никогда не пуская фонтана и только высовывая из воды дыхательное отверстие и часть головы; только один раз, когда автор почти что ударил его гарпуном, он ушел, сделав прыжок, который поднял большую часть его тела из воды. Цвет его был желтовато-серый, и на его спине было несколько белых пятен, одно из которых делало белым его дыхательное отверстие, что и давало возможность его узнавать. Множество уткородок виднелось на его коже и передняя часть головы была покрыта щетиною. Размеры его были громадны и вид его производил впечатление не кита, а скорее морского чудища прошедших веков.
Отто Линдгольм
Витковский

Третье бессарабское

РОБИН КОТ. БЕССАРАБСКАЯ ФУГА. 1920

Жеребец под ним сверкает
Белым рафинадом.
Эдуард Багрицкий. Дума про Опанаса

Пробуждается совесть не в каждом жлобе.
да и Феникс порой не встает из горнила.
Эта повесть возникла сама по себе
и легенду сама про себя сочинила.

Правда с ложью в единый попали компот,
выяснением истины разум не тешь ты:
Робин Гуд, уголовник по прозвищу Кот,
был рожден в бессарабском местечке Ганчешты.

Говорили, что в нем золотая душа,
говорили, что он благородный владыка,
а парнишка был вор и к тому же левша,
а парнишка был пень и к тому же заика.

Ты заставь его пить за здоровье братков –
не осилит он даже второго кувшина
да и рост у него только сорок вершков,
это значит, что два с половиной аршина.

Он огнем романтизма совсем не горит,
да и конь не похож на кусок рафинада,
да и череп его не особенно брит,
ибо лысину брить совершенно не надо.

Кем он в точности был – знает разве что дюк:
может, бравый гайдук из лихих переростков,
только все же скорей не гайдук, а бандюк
из числа неизвестно каких отморозков.

Жил в душе у него благородный ковбой,
что коровок гоняет под солнцем и ливнем,
он гордился собой, уходя на разбой,
и достоинств иных никаких не найти в нем.

...Царь уволился, напрочь дела запустив,
не рыдала о нем ни единая баба,
а верховную власть захватил коллектив
бандюков совершенно иного масштаба.

Стало ясно, что подвиги ждут храбреца:
заподозрив великую силу в совдепе,
подхватился герой, оседлал жеребца
и стрелой полетел в бессарабские степи.

Таковые бойцы у совдепа в чести:
без таких не управишься с людом строптивым.
Оказалось, что очень ему по пути
с упомянутым выше большим коллективом.

Задрожал перед ним чуть не весь материк,
по молдавским степям наскакался аллюром,
намахался папахой великий комбриг
не давая боев ни Махнам, ни Петлюрам.

Бесполезная жизнь до конца прожита,
гром эпохи все дальше, минорнее, тише,
разве только поют о величье Кота
из подполья глядящие белые мыши.

До побачення, чао, сайонара, адью,
исчезают печали, кончаются беды,
и уже никогда, ни в котором бою
никакой не предвидится новой победы.
Витковский

Опять лирика

БОРИС ФОРТУНАТОВ. АСКАНИЯ-НОВА 1928

От постороннего глаза упрятав
в сено истории много иголок,
жил литератор Борис Фортунатов
главный в Аскании-Нове зубролог.

Не был горбатым и не был хвостатым,
не был российского трона опорой,
только и знаем, что бравым солдатом
в армии был неизвестно которой.

Вряд ли он был из великих героев,
бурей эпохи случайно рожденных,
не сотрясал никоторых устоев
скромный слуга Колчаков и Буденных.

Книги писал, а отнюдь не доносы,
нежность питал к байбакам и тапирам,
правда, пускал поезда под откосы,
правда, у Каппеля был командиром.

Чем по Европе таскаться с войсками,
право, имеется много резонов
в том, чтоб не красных мирить с беляками,
а разводить антилоп и бизонов.

Твердо избравши стезю таковую,
был он, как в финскую баню с мороза,
брошен Буденным на передовую:
на асканийские горы навоза.

Без промедлений и без перекуров
принял Асканию он, как подарок:
коль воскресить не получится туров,
то разводить лебедей и казарок.

Стоит ли звать к топору черемиса?
Нужен ли памятник в каждом улусе?
Вымрут, глядишь, без стараний Бориса
канны, гауры, муфлоны, ватусси.

Не изводить же слонов на жаркое!
Пусть-ка узнают о том, что по силам
нашей науке устроить такое,
чтоб за советы сражаться гориллам!

Пусть, не жалея ни жизни, ни шкуры,
строем идут на зловещих соседей
резус-макаки, гиббоны, лемуры
с дивизионами белых медведей.

Но воспротивился век твердолобый
и выдается расстрельная квота.
Сходится мнение Тройки Особой
с мнением ирбиса и бегемота.

Время такое: обычное дело
просто не выдержать участи тяжкой,
только и радости – вместо расстрела
дали при лагере сдохнуть вольняшкой.

Занавес черный уже наготове,
но ничего не прикроет кулиса,
ибо поныне в Аскании-Нове
молятся зубры за душу Бориса.

Жаль, что в подробностях я не сумею,
изобразить этот венчик терновый,
эту элегию, эту камею,
это крещендо Аскании-Новы.
Витковский

Где небо синее, а море Красное...

НИКОЛАЙ АШИНОВ. НОВАЯ МОСКВА. 1889

Надраться бы с горя, бутылку спроворя.
Доиграна русская зоря
от Белого моря до Черного моря
и даже до Желтого моря.

...Вноси предложенье, казак, деловое –
тверди, что, мол, козыри крести,
авось заработать не втрое, так вдвое
надумает негус негести.

Касаемо синих китов и дюгоней
нет в мире страны непреклонней:
ведь нет у России своих Патагоний
и нет африканских колоний.

Картечниц не вытащим мы из запазух,
на власть не разинем хлебало,
зато защитим от акул щелеглазых
троюродный род Ганнибала.

Совсем не жирафы и не носороги
а только горячая ванна
нужна после очень далекой дороги
дружбану царя Иоанна.

И вот уж совсем неуместна забота,
что нет государственных грамот:
они не помогут, когда на Энтото
попрет из Судана Мохаммад.

При мысли о лютом арабском разбое
и мертвый восстал бы из гроба!
Поверьте, нам дорого море любое,
а Красное море – особо.

Завидуем вам, эфиопам везучим,
отныне все будет в порядке.
Мы Аддис-Абебу до завтра обучим
искусству игры на двухрядке.

...Приходится кончить печальную пьянку,
и зубы упрятать к шкатулку:
рыча, итальянцы готовят тальянку,
французы – французскую булку.

А нам бы – всего только шаг до победы:
хватило б казенного кошта
Однако сдурели совсем жабоеды,
стреляют ни за что, ни про что.


Убого звучит окончанье романа:
ногою державной подрыгав,
Россия утащит домой атамана
и сплавит к супруге в Чернигов.

И тут мы доходим до тягостной сути:
не зря дожидались арабы.
Сидели бы тише французы в Джибути –
глядишь, их Россия спасла бы.

Вот так сорвалось эфиопское ралли,
бездарно умчалось в былое.
И в святцы записана вместо морали,
палящая горечь алоэ.
Витковский

Без комментариев

МИСТИКА ОЛИМПИЙСКАЯ

Надо ль в былые соваться дела?
Хоть и не хочется – все-таки надо:
слишком уж многое ты сожрала,
анаболичная Олимпиада.

Все повторяется: тучный телец
запросто съеден коровою тощей.
Кажется, будто прошелся свинец
меж Самотёкой и Марьиной Рощей.

Будто прошелся – и сразу отбой.
Весь газават оказался недолог.
Только фундамент, и то не любой,
здесь полоумный найдет археолог.

Ибо еще не к такому привык
наш современник: не вспомнят потомки
Тузов проезд, Лесопильный тупик,
и половину домов Божедомки.

Плакаться поздно, но знаю одно:
нет у судьбы ни кавычек, ни скобок.
То, чего в принципе быть не должно,
с тем, чего нет, существует бок о бок.

Левый ли, правый обрушился бок,
или середка попала в разруху,
весело слопал лису колобок,
хвостиком рыбка убила старуху.

Стал императором Ванька-дурак,
курочкой Рябой заделался страус,
серые волки едят доширак,
заяц на крыше построил пентхаус.

Навь на иллюзию смотрит вприщур,
фата-моргана опасно весома,
в стень гробовую вцепился лемур,
галлюцинация мучит фантома.

Ночь в полнолунье сбледнула с лица,
мчится по улице призрак овчарки,
призрак купчихи и призрак купца
что-то пеняют прозрачной кухарке.

Дворник прозрачный, судьбу костеря,
плачет: ему мертвецы задолжали,
тени лабазника и шинкаря
дремлют, надравшись в незримом кружале.

Только, покуда восход не пунцов,
заполоняют все тот же участок
призраки мертвых борцов и пловцов
тени давно опочивших гимнасток.

Но постепенно алеет восток,
молча калибром грозя трехлинейным,
вслед за хибарками мчится каток,
вперегонки с олимпийским бассейном.

Но не запишешь судьбу в кондуит,
взрыв не погасишь струею брандспойта.
Сколько-то здесь стадион постоит,
да и развалится к маме такой-то.

Света хватило бы малой свечи,
чтоб перепутались тени ночные.
Бедные люди, мои москвичи.
Бедные, бедные все остальные.