Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Горная деревня

Стоит среди сланцев и тощих лесов
деревня с далекой поры;
черствеют на глине побеги овсов,
паршою покрыты бугры.
Тенета в домах от стены до стены
плетет ядовитый паук,
и женщины местные сами должны
весною распахивать луг.

Подуют ветра из небесных пучин,
в природе запахнет зимой;
сезон оттрубивши, десяток мужчин
в деревню вернется домой.
Стоит на исходе осеннего дня
фигур череда неживых,
и смотрит на то, как темнеет стерня
у грубых камней межевых.

Мужчины творят ежегодный обряд,
вернувшись в свой сланцевый край;
порою колеса они мастерят
и чистят навозный сарай.
И долго сидят и молчат мужики,
на плечи набросив рядно,
овсяного пыльного хлеба куски
весь вечер макая в вино.
Витковский

Переделанный очень старый перевод

Теодор Крамер
(1897-1958)

Высылка

Барбара Хлум, белошвейка из города Фрайна
девушка, год как без места, собой недурна,
в номере ночью с приезжим попалась случайно:
ни документа, ни денег: короче, хана.

Барбару Хлум осмотрели в участке, где вскоре
с ней комиссар побеседовал начистоту
и, по причине отсутствия признаков хвори,
выслал виновную за городскую черту.

Мелкий чиновник ее проводил до окраин
и возвратился в управу, где ждали дела.
Барбару Хлум приютил деревенский хозяин,
всё же для жатвы она слабовата была.

Барбара Хлум, невзирая на страх и усталость,
стала по улицам снова бродить дотемна,
на остановках трамвайных подолгу топталась,
очень боялась и очень была голодна.

Вечер пришел, простираясь над всем околотком,
пахла трава на газонах плохим коньяком;
Барбара Хлум, словно зверь, прижимаясь к решеткам,
снова в родное кафе проскользнула тайком.

Барбара Хлум, белошвейка из города Фрайна
девушка, год как без места, в опорках, в тряпье,
на тротуаре в облаву попала случайно,
что и отмечено было в арестном досье.

1933
Витковский

Еще один Реквием

МОСКВА ВИНТАЖНАЯ. БЛОШИНЫЙ РЫНОК

Кочующее царство барахла,
приют китайца турка и хохла,
кому капуста, а кому морковка.
Здесь никого не выгонят взашей,
коты ни крыс не ловят, ни мышей,
и ржавчиной покрылась мышеловка.

Не стоит здесь подковывать блоху,
отнюдь не надо объяснять лоху,
что кармазин дороже драдедама,
и даже первый парень на селе
не должен понимать, что на столе
не туз червей, а пиковая дама.

Второго и десятого числа
весь день торчит девица без весла
и ждет не то рублей, не то дублонов,
копаются десятки москалей
среди ее убогих штабелей,
и верят – тут Малевич и Филонов.

За нею ждут судьбы в одном ряду
тезаурусы хинди и урду,
велосипеда гоночного остов,
неведомых записок том шестой,
аквариум без рыбки золотой
без макроподов и вуалехвостов

Толкучий рынок, вечный вернисаж,
и не поймешь, где ретро, где винтаж,
где лучше: в кресле или на диване;
давай не привередничай, мон шер,
купи себе декантер и торшер,
и выпей за здоровье дяди Вани.

Воспоминанья старых Казанов,
коробка орденов и семь слонов,
Тиль Уленшпигель парой к Дон-Кихоту,
стрелялка кольта – грозный дар небес,
и монтекристо, и смуглянка бесс
то, с чем никто не ходит на охоту.

История творит шемякин суд:
раскупят все, что только принесут,
все спицы от пропавшей колесницы,
весь ум глупца, всю совесть подлеца,
и дырку от сатурнова кольца,
и суп харчо из минус единицы.

Бессмыслица, абсурд, галиматья,
мир забытья и мир небытия,
империя без скипетра и трона,
струящихся веков холодный душ
развал умов и барахолка душ
ресепшен перед пристанью Харона.

Подходит ночь, прилавки все бедней,
в сокровищнице духов и теней
не отыскалась золотая жила,
и круглый год над грустным барахлом
гремит сто восемнадцатый псалом,
и отпевает все, что отслужило.
Витковский

Из книги "Град безначальный"

СТРУФИАН. 1864

В гербе страны – двуглавый конь в пальто,
сидящий на зазубренном заборе.
Непогребенный Неизвестно Кто
три дня лежал в Архангельском соборе.

Его сюда доставили с трудом,
обернутого желтою рубахой,
из города, где высился дурдом
над речкою Большою Черепахой.

Нередко наилучшему уму
не отличить комедий от трагедий.
Ищи теперь в веках того Кузьму,
что по-отцовски звал сыночка Федей.

Считал ли он, что все кругом враги,
и лучше будет их казнить заране,
и собирался ль вымыть сапоги
в каком-нибудь Индийском океане?

Кто для него устроил водевиль,
кто требовал того, чтоб он отрекся?
И был ли у него второй Яшвиль,
специалист по части апоплексий?

Поди сынка такого узаконь –
вмиг зашипит гадюка подколодна.
Но на Руси могуч двуглавый конь,
и волен царь считаться кем угодно.

Бегут, бегут бубновые тузы,
из Таганрога в горку и под горку,
чтоб в городе татарского мурзы
однажды угодить в большую порку.

Поди теперь молву утихомирь.
Любой сгодится образ для кивота,
и Неизвестно Что ушло в Сибирь
во имя искупления чего-то.

Шли слухи меж гиббонов и макак,
экспромт не отличался от экспромта,
и умножалось неизвестно как
сказание про что-то и о чем-то.

Что делать – трон достался племяшу.
Однако продолжать я не рискую:
весьма боюсь, что тайну разглашу,
притом еще хотел бы знать – какую.

Куда спокойней, право, для меня,
плевать в поток времен быстробегущий.
наследие двуглавого коня:
бессмертный оттиск на кофейной гуще.

Кимвалами гремит антропофаг,
не отличая форте от пиано
И в вечность уплывает саркофаг
величественной тайны струфиана.
Витковский

Сатира на медведя

В гэльской поэзии существует особый жанр: стихи как заклинание для мышей и крыс, –считается, что они повинуются рифмам. Когда гэлы стали селиться в Канаде, досаждать им в хозяйстве стали более настырные хищники – медведи. Ясное дело, под раздачу жанра попали и они.

Алан “Ридж” Макдональд
(1794–1868)

Сатира на медведя

Гнусный ты медведь,
Колобродник старый,
Ты зачем, ответь,
Лезешь к нам в отары?

Ражий костолом,
Выкормыш болота,
Пакостным мурлом
Тычущий в ворота,

Худший из бродяг,
Злобный погубитель,
Толстый здоровяк
И ночной грабитель.

Злой до тошноты
Пакостник шатучий,
Жду, что сдохнешь ты
На навозной куче.

Смрадный лиходей,
Порожденье хмари,
Мерзкий для людей
И для всякой твари.

Ты не мелкий вор,
Ты убийца: значит,
По тебе топор
Постоянно плачет

Выродок лесной,
Наглый и унылый,
Жирный и смурной,
И зубасторылый.

Тяжек, толстозад,
Полон лютой злости
Шелудивый гад,
С лапами в коросте.

Мучусь тошнотой,
Лучше б и в кошмаре
Не видать бы той
Разъяренной хари.

Мерзостная пасть
Задницы не чище.
Можно вмиг пропасть
От твоей вонищи.

Туша бы твоя
Пусть сгнила бы в чаще,
Пред тобой свинья –
Ангел настоящий.

Подлый твой удел
Рыться рылом в гное.
Всех пересмердел,
Чудище чумное.

Жаден и зубаст,
В блохах и в чесотке,
Только и горазд
Падаль жрать в три глотки.

Всех воров наглей,
Лучше, в самом деле,
Просто околей
Иль вали отселе.

Для таких ворюг
В мире есть приманки:
Путь держи на юг,
К раздобревшим янки.

Там раздолье ждет
Пакостного гада:
Патока и мед,
Овцы и говяда.

Там полно добра:
Слопай кур десяток.
Жри гусей с утра,
Ночью – поросяток

Там отказа нет
Злым твоим замашкам:
Съешь телка в обед,
Закуси барашком.

Я до мелочей
Выучил уловки:
Для тебя харчей
Нет в моей кладовке.

Словом. жди беду.
Знай, что будет худо:
Укорот найду
На тебя, паскуда.

Перевод с шотландского гэльского Е. Витковского
Витковский

Опять лирика

БОРИС ФОРТУНАТОВ. АСКАНИЯ-НОВА 1928

От постороннего глаза упрятав
в сено истории много иголок,
жил литератор Борис Фортунатов
главный в Аскании-Нове зубролог.

Не был горбатым и не был хвостатым,
не был российского трона опорой,
только и знаем, что бравым солдатом
в армии был неизвестно которой.

Вряд ли он был из великих героев,
бурей эпохи случайно рожденных,
не сотрясал никоторых устоев
скромный слуга Колчаков и Буденных.

Книги писал, а отнюдь не доносы,
нежность питал к байбакам и тапирам,
правда, пускал поезда под откосы,
правда, у Каппеля был командиром.

Чем по Европе таскаться с войсками,
право, имеется много резонов
в том, чтоб не красных мирить с беляками,
а разводить антилоп и бизонов.

Твердо избравши стезю таковую,
был он, как в финскую баню с мороза,
брошен Буденным на передовую:
на асканийские горы навоза.

Без промедлений и без перекуров
принял Асканию он, как подарок:
коль воскресить не получится туров,
то разводить лебедей и казарок.

Стоит ли звать к топору черемиса?
Нужен ли памятник в каждом улусе?
Вымрут, глядишь, без стараний Бориса
канны, гауры, муфлоны, ватусси.

Не изводить же слонов на жаркое!
Пусть-ка узнают о том, что по силам
нашей науке устроить такое,
чтоб за советы сражаться гориллам!

Пусть, не жалея ни жизни, ни шкуры,
строем идут на зловещих соседей
резус-макаки, гиббоны, лемуры
с дивизионами белых медведей.

Но воспротивился век твердолобый
и выдается расстрельная квота.
Сходится мнение Тройки Особой
с мнением ирбиса и бегемота.

Время такое: обычное дело
просто не выдержать участи тяжкой,
только и радости – вместо расстрела
дали при лагере сдохнуть вольняшкой.

Занавес черный уже наготове,
но ничего не прикроет кулиса,
ибо поныне в Аскании-Нове
молятся зубры за душу Бориса.

Жаль, что в подробностях я не сумею,
изобразить этот венчик терновый,
эту элегию, эту камею,
это крещендо Аскании-Новы.
Витковский

Где небо синее, а море Красное...

НИКОЛАЙ АШИНОВ. НОВАЯ МОСКВА. 1889

Надраться бы с горя, бутылку спроворя.
Доиграна русская зоря
от Белого моря до Черного моря
и даже до Желтого моря.

...Вноси предложенье, казак, деловое –
тверди, что, мол, козыри крести,
авось заработать не втрое, так вдвое
надумает негус негести.

Касаемо синих китов и дюгоней
нет в мире страны непреклонней:
ведь нет у России своих Патагоний
и нет африканских колоний.

Картечниц не вытащим мы из запазух,
на власть не разинем хлебало,
зато защитим от акул щелеглазых
троюродный род Ганнибала.

Совсем не жирафы и не носороги
а только горячая ванна
нужна после очень далекой дороги
дружбану царя Иоанна.

И вот уж совсем неуместна забота,
что нет государственных грамот:
они не помогут, когда на Энтото
попрет из Судана Мохаммад.

При мысли о лютом арабском разбое
и мертвый восстал бы из гроба!
Поверьте, нам дорого море любое,
а Красное море – особо.

Завидуем вам, эфиопам везучим,
отныне все будет в порядке.
Мы Аддис-Абебу до завтра обучим
искусству игры на двухрядке.

...Приходится кончить печальную пьянку,
и зубы упрятать к шкатулку:
рыча, итальянцы готовят тальянку,
французы – французскую булку.

А нам бы – всего только шаг до победы:
хватило б казенного кошта
Однако сдурели совсем жабоеды,
стреляют ни за что, ни про что.


Убого звучит окончанье романа:
ногою державной подрыгав,
Россия утащит домой атамана
и сплавит к супруге в Чернигов.

И тут мы доходим до тягостной сути:
не зря дожидались арабы.
Сидели бы тише французы в Джибути –
глядишь, их Россия спасла бы.

Вот так сорвалось эфиопское ралли,
бездарно умчалось в былое.
И в святцы записана вместо морали,
палящая горечь алоэ.
Витковский

Без комментариев

МИСТИКА ОЛИМПИЙСКАЯ

Надо ль в былые соваться дела?
Хоть и не хочется – все-таки надо:
слишком уж многое ты сожрала,
анаболичная Олимпиада.

Все повторяется: тучный телец
запросто съеден коровою тощей.
Кажется, будто прошелся свинец
меж Самотёкой и Марьиной Рощей.

Будто прошелся – и сразу отбой.
Весь газават оказался недолог.
Только фундамент, и то не любой,
здесь полоумный найдет археолог.

Ибо еще не к такому привык
наш современник: не вспомнят потомки
Тузов проезд, Лесопильный тупик,
и половину домов Божедомки.

Плакаться поздно, но знаю одно:
нет у судьбы ни кавычек, ни скобок.
То, чего в принципе быть не должно,
с тем, чего нет, существует бок о бок.

Левый ли, правый обрушился бок,
или середка попала в разруху,
весело слопал лису колобок,
хвостиком рыбка убила старуху.

Стал императором Ванька-дурак,
курочкой Рябой заделался страус,
серые волки едят доширак,
заяц на крыше построил пентхаус.

Навь на иллюзию смотрит вприщур,
фата-моргана опасно весома,
в стень гробовую вцепился лемур,
галлюцинация мучит фантома.

Ночь в полнолунье сбледнула с лица,
мчится по улице призрак овчарки,
призрак купчихи и призрак купца
что-то пеняют прозрачной кухарке.

Дворник прозрачный, судьбу костеря,
плачет: ему мертвецы задолжали,
тени лабазника и шинкаря
дремлют, надравшись в незримом кружале.

Только, покуда восход не пунцов,
заполоняют все тот же участок
призраки мертвых борцов и пловцов
тени давно опочивших гимнасток.

Но постепенно алеет восток,
молча калибром грозя трехлинейным,
вслед за хибарками мчится каток,
вперегонки с олимпийским бассейном.

Но не запишешь судьбу в кондуит,
взрыв не погасишь струею брандспойта.
Сколько-то здесь стадион постоит,
да и развалится к маме такой-то.

Света хватило бы малой свечи,
чтоб перепутались тени ночные.
Бедные люди, мои москвичи.
Бедные, бедные все остальные.
Витковский

С точностью до часа

КРОВАВАЯ ЛУНА

Полностью влаги лишился ручей,
полностью смысла лишилась природа,
в сотню – примерно – весенних ночей
точно известно – которого года.

В сырости злобствуя, боги войны
маялись выбором главного бога,
в ящике возле кирпичной стены
гнил фантастический труп осьминога.

Вот бы не так, вот бы просто царя:
в жалких диктаторах гибли желанья.
К свадьбе широкой дорогу торя,
ядерной шваброй махала маланья.

Шапки ломая, дрожали паны,
ждали хотя бы какого-то солнца,
чтобы в сиянье кровавой луны
хрустнул чонгури в руках македонца.

Белкою время неслось в колесе
под рокотанье толпы бестолковой,
и на Можайском ревели шоссе
танки Таманской гвардейской стрелковой

Все-то не мог расплеваться режим
с дракой за белое тело княжое,
в дар не свое отдавая чужим
наскоро хапнувши вовсе чужое.

В школьный учебник упав на века,
спал буревестник, уныло отреяв,
в думах стоял трицератопс чека:
высечь, иль разом угробить евреев.

В трубах клоаки висел ацетон,
жаждали крысы заветного часа.
В полдень стоял над Москвою Плутон
в полночь в проулки ползла биомасса.

Из нечистот выплывали гроба,
выли сирены и звякали бубны,
и на Ходынке гремела труба,
и грохотала Ходынка на Трубной.

Полночь рыдала чернильным вином,
намертво тушу страны загарпуня.
В календаре на листке отрывном
значилось: двадцать шестое июня.
Витковский

Опознаваемое...

ДОГОНИМ И ПЕРЕГОНИМ. 1960-е.

Тряситесь, Морская и Старый Арбат,
назло окаянным тихоням:
гремит над страною великий набат –
догоним, блин, и перегоним.

У наглой Америки грудь колесом,
и золотом блещут султаны:
мы запад затопим советским овсом
и морем советской сметаны.

Мы сэндвич английским дадим господам,
Египту – дадим пирамиду:
дорогою верной идет драдедам
на смену проклятому твиду.

К обгону готовится русский герой:
дрожи, кто еще не угроблен!
Мы запад закормим своей могарой –
и это проделать легко, блин.

Легко обратить на позор англичан
умеет московский политик
и стомиллионный капустный кочан
и многие тысячи гитик.

Мы вас закатаем в цемент и бетон,
и если уж хочешь, экскьюзми,
мы быстро покажем тебе, Вашингтон,
мамашу бессмертного Кýзмы.

А то, что в Союзе видать без очков,
так понял бы кто посторонний,
что восемь голяшек и пять пятачков
у жирных советских хавроний.

Но, лаптем по тумбе стучи не стучи,
а за день не вырастет травка,
газетная утка – еще не харчи,
а щебет с трибуны – не хавка.

И Сирин – совсем не всегда Алконост,
и сырость не то же, что морось,
собака, догнавшая собственный хвост,
еще не совсем Уроборос.

И надо ль по кухням шептаться тайком
что нет у державы сарделек,
что деньги идут не на хлеб с молоком,
а только в карманы фиделек.

Короче, кого тут и кто устрашил?
Собакам ли лаять на палки?
И точно ли то, что отныне решил
Рокфеллер играть в догонялки?

...Рассвет не приходит, петух не кричит,
летим из оврага в яругу,
и ветер все так же бессмысленно мчит
по кругу, по кругу, по кругу.