Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Горная деревня

Стоит среди сланцев и тощих лесов
деревня с далекой поры;
черствеют на глине побеги овсов,
паршою покрыты бугры.
Тенета в домах от стены до стены
плетет ядовитый паук,
и женщины местные сами должны
весною распахивать луг.

Подуют ветра из небесных пучин,
в природе запахнет зимой;
сезон оттрубивши, десяток мужчин
в деревню вернется домой.
Стоит на исходе осеннего дня
фигур череда неживых,
и смотрит на то, как темнеет стерня
у грубых камней межевых.

Мужчины творят ежегодный обряд,
вернувшись в свой сланцевый край;
порою колеса они мастерят
и чистят навозный сарай.
И долго сидят и молчат мужики,
на плечи набросив рядно,
овсяного пыльного хлеба куски
весь вечер макая в вино.
Витковский

Еще из "Ладьи дураков"

АПОФЕОЗ ДВАДЦАТЫХ

Как странно размышлять о тех годах,
о серых и голодных городах,
о датах полнолуний и затмений,
о пасюках, скребущихся в душе,
о на уши навешанной лапше,
о том, что нет ни бога, ни пельменей.

Еще и те, кто был в своем уме
считали, что вот-вот конец чуме,
что через месяц рухнет сигуранца,
и в каждый рот вернется бутерброд,
и обожал читающий народ
Есенина и Менделя Маранца.

Как паутина, ширилась впотьмах
разруха и в сортирах и в умах
и думал тот, кто попадал на нары
что Сан-Томе и острова Рюкю,
и ливры, и пиастры, и экю
придумали Дюма и Буссенары.

Почти без опасений москвичи
святить носили в церковь куличи,
но черти в Кремль приволокли Уэллса,
исчезли напрочь ситец и поплин,
зато спустился с неба Цеппелин,
и Станиславский никуда не делся.

И не припомнить было бы грешно
таксомоторы фабрики «Рено»,
зарплату, сокращаемую вдвое,
игру то в преферанс, то в дурака,
безбожников, стоящих у станка,
и Мэри Пикфорд, спящую в «Савое».

Хранятся там, как мошки в янтаре
тоска о том, что было при царе,
гвоздем в мозги вбиваемая лажа,
полночные радения в чека,
червонцы, что летели с потолка
и будущая гибель Эрмитажа.

Искать в те годы было бы вотще
хоть что-то благородное в борще,
но в мире телогреек и авосек
видны доселе и пайковый жмых,
и рыковка, и съезд глухонемых,
и Алексей Турбин, и Лариосик.

Хотя уже кончался перекур,
в ощипанной державе дохлых кур
гремели то Гардель, то чижик-пыжик,
медведицы брели в сосновый бор
и рос неразбираемый забор
спасающих народ заборных книжек.

Не то, что спьяну, а скорей со зла
с трудом сквозь эти годы проползла
ввязавшаяся в действо шутовское
страна детей, забывших про отцов,
империя святых и подлецов,
не ведавшая, что она такое.
Витковский

По поводу столетия

ЮБИЛЕЙНОЕ. НЕВЕСЕЛЫЙ РАЗГОВОР

Григорию Михнову-Вайтенко

И лежит в сельдерее, убитый злодейским ножом,
Поросенок с бумажною розой, покойник-пижон.
Александр Галич. Новогодняя фантасмагория

Наплевать, что миллениум стал рубежом.
У России найдется на все панацея:
достаем стаканы́, открываем боржом,
отмечаем священную память Лицея.

Палачи под истцов, как и прежде, косят,
как всегда, карнавал, как всегда, клоунада.
Мы накатим по сто, или сто пятьдесят.
обождем и допьем, экономить не надо.

…Что за власть: вдруг возьми, да в момент околей,
будто сдулась с истории грязная пена.
Потому я уверен – в такой юбилей
ничего не сыграют, помимо Шопена.

Ни владыка не помнит теперь, ни холоп
о поверивших в славную цель поросятах,
коих весело слопал державный циклоп
в тех двадцатых, тридцатых и пятидесятых.

Было всякое там, было всякое сям,
но отцы-основатели ясно и четко
объяснили лихим молодым поросям:
ветчина ветчине – друг, товарищ и тетка.

Все детали теперь описать не возьмусь,
как управились эти папаши с задачей,
доказав навсегда, что ни утка, ни гусь
не годятся в товарищи рати свинячьей.

И обычный судьба запустила волчок,
и внимательно слушали свинские парни,
как с трибуны товарищ Большой Пятачок
говорил о счастливой грядущей свинарне.

Низойдет на планету большой угомон,
и для каждого будут готовы подарки:
колбаса, карбонад, буженина, хамон,
сервелат, и сосиски, и прочие шкварки.

Но оратор устал, ахинею неся,
и давно уж потомки о ней позабыли,
и уже не найти на земле порося,
чтоб объехать его на саврасой кобыле.

…Отрыдался Шопен на поминках бедняг,
опустели хлева и рассохлось корыто,
отрыгается жестью грузинский коньяк,
нет бутылки второй, да и банька закрыта.

Мир стихает, эпоха отходит ко сну
жмутся Васьки и Петьки к Тамаркам и Катям.
Кончен диспут, и хватит кромсать ветчину…
Ну, давай по последней маленько накатим.

А еще по одной, так сказать, на помин?
Хорошо, хорошо, – я и пьяный доеду.
…А за стенкой все тот же бессмертный Кузьмин
распечатал на принтере нашу беседу.
Витковский

Из книги "Корабль дураков"

DAS GEBET, DAS UNTER DEN SCHWARZEN HIMMELN GEBOREN WURDE
Молитва рожденного под черным небом

Упаси атеиста, могучий Аллах,
от визита на тощий советский мальчишник,
от бесплатной горчицы на грязных столах
от газеты «Вечорка» за медный семишник.

Упаси от проезда в метро за пятак,
от больных без больниц, от пустых поликлиник,
от повесток на фронт, от учебных атак,
от обеда в столовой за гнутый полтинник.

От гнилых сигарет, от осадка на дне,
от работы за так в инвалидной артели,
от рубля за бутылку вина «Каберне»
и от двух сорока за вино «Ркацители».

От сгорающей лампы за тридцать одну,
от семейных трусов за последнюю трешку,
от игры в домино, в волейбол и в войну,
от решений ЦК и езды на картошку

От штрафного броска и от сына полка,
от мичуринских слез, от наркомовских дочек,
от УК, ЦСК и от РККА,
от путевки в Артек, от халата в цветочек.

От чужих протеже на крутом вираже,
от селедки в борще, от соседки-кретинки,
от езды на еже и от феи Драже,
от Вивальди, Гуно, Доницетти и Глинки.

От защиты Руси от коварства Оси,
от запрета на внос, от запрета на вынос,
от цены на джерси и посадку в такси,
от чего-нибудь, словом, скорее спаси нас.

…Отзвучал патефон и застыла игла,
разошлись господа и откланялись дамы,
по Коциту ладья дураков уплыла,
увозя реквизит неудавшейся драмы.

Отпуская ковригу по мертвым водам,
съела мякиш эпоха и бросила корки,
утонула в забытом портвейне «Агдам»
и послала историю на три семерки.

Никуда не поспел пресловутый пострел.
Износились кальсоны. Истлела рубашка.
Заколочен лабаз. И шалман прогорел.
И разбрелся конвой. И закрыта шарашка.
Витковский

"Град безначальный" выходит на днях

АПОФЕОЗ ВОСЬМИДЕСЯТЫХ

Сей симвóл уничтоженья,
Белый череп гробовой.
А. Н. Майков. Магдалина

Над Лихоборкой высящийся бред,
стотысячеметровый лазарет,
вместилище отчаянья и злости,
шизофрении тридцать третий вал:
кого бы от чего уврачевал
биохазард, стоящий на погосте?

Вздымающийся мусорной горой
торжественный советский недострой,
срамной стеклобетонный параноик,
в котором, зазывая храбрецов,
стоят тринадцать сотен мертвецов
и стерегут тринадцать сотен коек.

Надеется созвездие Дельфин,
что в этом котелке бурлит морфин,
и разъяренно Волк небесный воет,
от ломки стервенея и дрожа,
уверенный, что там, внизу, ганджа
или другой какой каннабиноид.

Жираф, Стрелец, Возничий и Тукан
уж если не на шприц, то на стакан
хотят потратить голубые грóши,
надеются на кайф и на экстаз,
но здесь метан, но здесь горчичный газ,
не лучшая находка для наркоши.

…Кипела стройка в тот далекий час,
когда страна готовила для нас
наручники, решетки и удавки,
рубли перемножались на ноли,
надежды и претензии росли,
и становились голыми прилавки.

Слабела власть, и мучилась в парше,
и расползались плесенью в душе
бессмысленные горечь и обида,
и часто ленинградец и москвич
идя сдавать анализы на ВИЧ,
держал в кармане дозу цианида.

Ужаснее, чем огненный дракон
обрушился полусухой закон,
похоронил мечту о бутерброде,
и благодатью, посланной с небес,
бокал с одеколоном «Русский лес»
вполне серьезно числился в народе.

О, торжество индийского кино,
о, славные пшено и домино,
счастливая советская рутина,
когда под новый год в любой семье
бурлила жизнь в салате «Оливье»
и в разведенном водкой «Буратино».

Никто не знал: кого куда пошлют,
в Сибирь или на станцию «Салют»,
и осторожно думать начинаю:
пожалуй, вправду виноват застой,
что в Эрмитаже серной кислотой
балтийский патриот облил «Данаю».

Не позабыть той сказочной поры,
когда гурьбой пошли в тартарары
и семилетний план, и кукуруза,
когда любой бывал и глух и нем,
внимая, как хоралу, Boney M.,
и Челентано пополам с Карузо.

Опять дурит империя ребят,
и миллионы стариков скорбят
о том, что Феликс убран с пьедестала,
и горько плачет русская душа
о порции пюре и гуляша,
которых нынче нюхать бы не стала.

И в дамках царь, и в дворниках нацмен,
и никаких на свете перемен,
томленье духа, увяданье плоти,
и все никак больницу не снесут,
и похоронит только Страшный Суд
утопию, утопшую в болоте.
Витковский

Скончался Шарль Азнавур

Шарль Азнавур
(1924-2018)

Богема

Нам было двадцать лет,
мы, пробудясь чуть свет,
мечтали друг о друге.
Все ярче, что ни день,
парижская сирень
цвела во всей округе.
Нет денег, есть мечты,
но полагала ты,
что я чего-то стою.
Счастливая вдвойне,
прекрасной наготою
ты сияла мне.

О, богема, о, богема,
как позабыть мне профиль твой;
О, богема, о, богема,
а голодать нам не впервой.

Как много было нас
в кафешках в поздний час,
мы ждали год за годом,
не огорчась ничуть
мы продолжали путь
наперекор невзгодам.
Мы знали – где дают
похлебку за этюд,
а где – платить картиной,
просили мы взаймы,
забыв о ночи длинной:
вместе пели мы.

О, богема, о, богема,
довольны все своей судьбой;
О, богема, о, богема,
и гений был из нас любой.

Как часто я потом
стоял перед холстом
и рисовал устало;
и подправлял чуть-чуть
то прядь волос, то грудь –
и света мне хватало.
И только по утрам
среди холстов и рам
мы пили кофе черный,
пусть бедность, пусть нужда, –
однако непритворной
страсть была тогда.

О, богема, о, богема,
а нам с тобой по двадцать лет
О, богема, о, богема,
Всего-то слов – то «да», то «нет».

Забрел я в тот квартал
и долго там плутал,
с терпеньем черепашьим, –
и лишь с большим трудом
нашел тот старый дом
что был когда-то нашим.
Подъем на крышу крут,
и больше не ведут
ступени в мастерскую.
Угас парижский день,
и я опять тоскую –
отцвела сирень.

О, богема, о, богема,
безумствам нет в былом числа.
О, богема, о, богема,
но молодость давно прошла...

Перевод Е. Витковского

https://youtu.be/Oj-3hk2L7MQ
Витковский

Новая книга

Zu seinem Geburtstag*

Долгожданные дни Земляного Быка.
Недоверчивый Койпер открыл Нереиду.
Лепешинская пляшет в Кремле гопака.
Будапешт раздавил ядовитую гниду.

Разделили Берлин – ну и дело с концом.
Генерал Абакумов пока что при деле.
На Таймыре уран называют свинцом.
Неизвестно за что пострадал Мурадели.

Говорят, что опять в Коста-Рике война.
Во Вьетнаме война, в Сомали и в Непале.
Дешевеют мука и конфеты «Весна»,
но при этом они из продажи пропали.

Нганасаны и чукчи оленей пасут.
Сочиняет Лаврентий расстрельные списки.
Самосуд над оркестром творит самосуд.
Дорожают ковры, дешевеют сосиски.

И в руинах живет перекатная голь,
и в палате сыпняк, и брюшной в коридоре,
и не хочет сдаваться великий де Голль,
и обрушился главный собор в Эквадоре.

Не желают цыгане стоять у станков
Не желают налоги платить молдаване.
И опять на трибуне сплошной Маленков.
И опять на экране сплошной Геловани.

И все так же рахат, и все так же лукум,
И все тот же чечен, и все та же чеченка,
И все так же танцует Тамара Ханум
И все тот же платочек терзает Шульженко.

Засвистел крысолов в жестяную дуду,
Заиграла коза на любимом баяне.
И завыли погибшие души в аду,
и зачали меня в Гудауте по пьяни.

И страна ожидает снижения цен,
и проводит сама же себя на мякине,
и летит погибающий мир в плейстоцен,
роговицу спасая от пепла Бикини.

Здесь: «Ему ко дню рождения» (нем.)
Витковский

С посвящением

НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ. КРАТКИЙ КУРС ИСТОРИИ ВЧК. 1926

Игорю Петрову

...со следами ошибок молодости на конопатом лице.
Владимир Гиляровский

У наркома должна быть полна кладовая,
чтоб ему не держать бутерброд в кобуре.
В понедельник стерлядка пойдет паровая
а во вторник индейка с бобовым пюре.

Подойдут для меню господарские фляки,
без сомнения, можно добавить мацу:
ведь по матери предки наркома поляки
и совсем не поляки они по отцу.

У наркома на завтрак сырковая масса,
тяжелы у него трудовые деньки,
пусть нарком посидит на икре вместо мяса,
у него на работе и так мясники.

Ведь нельзя же все время спешить на работу,
и отталкивать гневно стакан с молоком.
Хорошо приготовить цыпленка в субботу,
потому как детей обожает нарком.

Никого из чужих он не пустит к жаркому,
кочерыжки – и той не оставит врагу,
потому как на службе привычно наркому
из буржуйского мяса готовить рагу.

На Лубянке нельзя околачивать груши,
там во всем обязателен точный рассчет.
Он отлично умеет подвешивать туши,
все, что надо, сечет, и прекрасно печет.

На Лубянку не ездят заради безделья,
там никто не грустит и небес не коптит,
там такой винегрет и такая паэлья,
что посмотришь – и вмиг пропадет аппетит.

...Бедолага преставился, дело закрыто,
пастуху разрешили овечек пасти,
но всегда у страны эшелон динамита,
под парами стоит на запасном пути.

Разгорается свет в криминальном тумане,
и великая честь – не служа в эфэсбе,
положить в кошелек динамитные мани
за лакейский отчет о наркомской судьбе.

Получается – хватит советской ливреи,
чтобы арии петь в королевском дворце,
получается – есть персонаж в галерее,
со следами ошибок на женском лице.

Вот и будет висеть он, умы будоража,
будто черный кобель, что отмыт добела,
представляя собою гибрид холуяжа
и простого желания хапнуть бабла.

Голова разболелась, и ноют печёнки,
лишь видать, как вцепились в диплом по-мужски
эти две исключительно ловких ручонки,
эти две не особенно чистых руки.


В ту зиму из-за недостатка рабочих для очистки снега в Кремле привлекались жены ответственных работников. Когда Дзержинский узнал, что комендант Кремля П. Д. Мальков освободил от этой работы его жену, которая только что вернулась из эмиграции, в кабинете коменданта зазвонил телефон: «Я не понимаю — волновался Дзержинский, — почему, когда все работают, моя жена должна быть освобождена от работы? Считаю ваше решение неправильным… Прошу вас в дальнейшем моей семье не предоставлять никаких привилегий». <...>
Ловлю себя на мысли, что мне все время хочется цитировать самого Дзержинского. Его дневники. Его письма. И делаю я это не из желания каким-либо образом облегчить свою журналистскую задачу, а из-за влюбленности в его личность, в слово, им сказанное, в мысли, им прочувствованные. Я знала: Дзержинский очень любил детей... Тысячи беспризорников обязаны ему новой жизнью...
Светлана Алексиевич. Меч и пламя революции.
По воспоминаниям соратников Дзержинского, ел он плохо, пил пустой кипяток. Сергеев приводит случай, имевший место в Сибири в 1922 году: «Однажды, когда я сидел вдвоем с Феликсом Эдмундовичем в его вагоне, товарищ принес ему стакан молока. Феликс Эдмундович смутился до последней степени. Он смотрел на молоко, как на совершенно недопустимую роскошь, как на непозволительное излишество в тяжелых условиях жизни того времени». Такого рода фактами богаты воспоминания большевиков.
Врачи, следившие за здоровьем Дзержинского, рекомендовали ему употреблять следующие продукты: «1. Разрешается белое мясо – курица, индюшатина, рябчик, телятина, рыба; 2. Черного мяса избегать; 3. Зелень и фрукты; 4. Всякие мучные блюда; 5. Избегать горчицы, перца, острых специй». <...> И Дзержинский строго придерживался рекомендаций медиков. Вот, например, одно из многочисленных его меню: «Понед. Консомэ из дичи, лососина свежая, цветная капуста по польски; Вторн. Солянка грибная, котлеты телячьи, шпинат с яйцом; Среда. Суп пюре из спаржи, говядина булли, брюссельская капуста; Четв. Похлебка боярская, стерлядка паровая, зелень, горошек; Пятн. Пюре из цв. капусты, осетрина ам, бобы метрдотель; Суббота. Уха из стерлядей, индейка с соленьем (моч. ябл., вишня, слива), грибы в сметане; Воскр. Суп из свежих шампиньонов, цыпленок маренго, спаржа».
Эдуард Хлысталов.

Витковский

1 сентября - уж простите...

BELLUM OMNIUM CONTRA OMNES. 1916

Ядовитые газы германской войны.
Дирижабли, прививки, котлы, суррогаты.
Как мы были в те годы бездарно бедны!
Как мы были в те годы бездарно богаты!

То цилиндр, то берет, то картуз, то чалма,
и ходили б часы, только сломаны стрелки.
Эту кашу Европа варила сама,
и она же в итоге оближет тарелки.

Если жалко алмаза – сойдет и корунд.
Если жалко ведра – так сойдет и бутылка.
Первой скрипкою будет какой-нибудь Бунд,
и дуэтом подхватит какая-то «Спилка».

То ли хлор, то ли, может, уже и зарин.
Миномет на земле, а в руке парабеллум.
Аспирин, сахарин, маргарин, стеарин
и пространства, где черное видится белым.

А еще есть Верден, а еще Осовец,
и плевать на эстонца, чухонца, бретонца,
а еще есть начало и, значит, конец –
все двенадцать сражений за речку Изонцо.

А еще ледяное дыханье чумы,
а помимо того – начинает казаться
что на свете и нет ничего кроме тьмы,
комбижира, кирзы и другого эрзаца.

И ефрейтор орет то «ложись!», то «огонь!»
и желает командовать каждая шавка,
и повсюду Лувен, и повсюду Сморгонь,
и не жизнь, а одна пищевая добавка.

И кончается год, а за ним и второй,
а на третий и вовсе отчаянно плохо,
а Россия обходится черной махрой,
а Германия жрет колбасу из гороха.

И события снова дают кругаля,
потому как нигде не отыщешь в конторах
ни селитры, ни серы, ни даже угля,
и никто не заметил. что кончился порох.

Полумесяц на знамени бел и рогат,
окровавлены тучи, и длится регата,
и по Шпенглеру мчится Европа в закат,
незаметно пройдя через пункт невозврата.
Витковский

Кэрролл и не только

MARCHE FUNЀBRE. ВАГОН ДЛЯ УСТРИЦ. 1904

Этот чудный человек, этот прекрасный художник, всю свою жизнь боровшийся с пошлостью, всюду находя ее, всюду освещая ее гнилые пятна мягким, укоризненным светом, подобным свету луны, Антон Павлович, которого коробило все пошлое и вульгарное, был привезен в вагоне "для перевозки свежих устриц" и похоронен рядом с могилой вдовы казака Ольги Кукареткиной. Это – мелочи, дружище, да, но когда я вспоминаю вагон и Кукареткину – у меня сжимается сердце, и я готов выть, реветь, драться от негодования, от злобы.
Максим Горький

Когда устрицы флексбургские, когда остендские, а когда крымские. Когда лососина, когда семга... Мартовский белорыбий балычок со свежими огурчиками в августе не подашь!
Владимир Гиляровский

Не пела птица над гнездом –
Там не было гнезда.
Льюис Кэрролл

Сюда ни Плотника не звали, ни Моржа.
В России дорога подобная закуска.
Перевопрестольная, от голода дрожа,
североморского ждала вкусить моллюска.

Однако городу не оказали честь,
Отвергли устерса в угоду чайке дерзкой.
Восплакала Москва, что не дали поесть,
и по Кузнецкому пошла на Камергерский.

Чрез Домниковскую, на коей бардаки
рыдали истово, что драматург отыде,
печально створками стуча, на Лужники
угрюмо поползла толпа тридакн и мидий.

Не чайки реяли, но тысячи ворон,
чей гомон то густел, то становился жидок,
и, не тревожимы движеньем похорон,
глазели гребешки на томных сердцевидок.

И монастырь отверз тяжелые врата.
Тоскливо отрешась обетований смутных,
опричь рыдания ничем не занята,
туда вошла толпа жемчужниц перламутных.

Степенно двигался кортеж вдовцов и вдов
стараясь не спешить и не пороть горячки,
и погребли творца «Медведей» и «Садов»
близ Кукареткиной, близ Ольги, близ казачки.

Ужель виновна та казацкая вдова
в том, что преставилась восьмью годами ране?
Но возмутилась вся чиновничья Москва
что рядом погребен создатель «Дяди Вани».

Да не поставят «уд.», а только «отл.» и «хор.»!
И вот – продолжился развернутый сценарий,
согласно коему над гробом грянул хор
трепангов, гребешков, рапанов, кукумарий.

На всех довольно тут, не надо дележа!
К чему искать врага в другом устрицелове?
И Плотник втихаря приветствовал Моржа,
держа лимонный сок и уксус наготове.

Стоял июльский зной, но солнечных лучей
не видела толпа во погребальной грусти,
и слышать не могла возвышенных речей
о древних королях и о цветной капусте.

Но голоса высот не внятны для низов.
Улитке вечную не разрешить задачу.
Морские блюдечки не ринулись на зов.
но съели и Моржа и Плотника впридачу.

Великой сытости потворствовала лень.
Моллюски разбрелись, нимало не замешкав.
А был ли плотник тот, а был ли тот тюлень?
Ответь нам, Алексей, ответь великий Пешков!

Кончается рассказ, и поезд взял разгон,
всю логику круша в сложившейся легенде,
запломбированный уже летит вагон
чтоб устриц отвезти из Лужников в Остенде.