Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Витковский

Из немецкой поэзии Буковины

Альфред Гонг
(1920-1981)

Одиссей

Будешь ты спать на траве, купаться во влажных туманах.
Ни дней не должен считать, ни годов герой легендарный.
Ветер – это твой жребий. Он бродит в твоих карманах.
Глядя на Южный Крест увидишь ты Ковш полярный.

В пепле холодном – очаг. Ненастьем изгнаны лары,
где, у кого их искать – нынче попробуй-ка, вызнай.
Старший твой битвы просил – допросился заслуженной кары,
младшие – то же, что ты: дети бури капризной.

Холодно на чужбине. Ну, поскули негромко,
если не все истратил – тряхни костями в стаканце.
Вечером – танцы, пьянка; наутро кафар и ломка;
всюду – дороги, границы, всюду одни иностранцы.

Ни в каких корнях не нуждается разве что перекати-поле;
воруй себе, попрошайничай, если еще не бросил.
Крылья б – да ты не птица: вот и держат ноги в неволе,
лишь рыбам не нужно для плаванья ни парусов, ни весел.

*
Десятилетия вянут. В газетах ты ищешь хоть что-то,
только на полосах этих нет ничего для изгоя.
Ты все гадаешь на картах – но лживы намеки тарота,
там то слезы то смех – а на родине все другое.

Ветер следы заметет; отдохни-ка в корчме придорожной;
рядом с тобою присядет не каждый – не то, чтоб со страху,
нищий, что был королем – такого и выслушать можно,
только потом придется отдавать в вошебойку рубаху.

Ты порою от окон чужих не отводишь взора,
там варвары что-то поют и веселятся в гостиных.
Все твои мысли в прошлом. Злобно гонят тебя от забора.
Ветер – это твой жребий, ветер в сердце и ветер в сединах.

За столом путешественник, из страны какой-то неблизкой,
хвалит тебя, расспрашивает, над шуткой смеется меткой.
«Ну ты и врешь, старикан! Давай-ка, еще потискай!..»
За рассказы твои непременно заплатят ржавой монеткой.

*
Вот наконец и корабль! Ты больше в чувствах не волен:
«Боги позволили мне домой возвратиться счастливо!»
Мягкий поднимется ветер, звон поплывет с колоколен.
Усталый от золота купол горит над зерцалом прилива.

Чайки на фоне луны, песнями полнится воздух,
флаг золотой над тобою, над юношей, плещет.
Ночи из меда с вином… И пальцы мечтают о звездах
предков: ты их коснешься, и сердце уже трепещет.

Сходишь по трапу, хромаешь – проулком, тебе незнакомым:
дети боятся тебя, собаки хрипнут со злости.
Кто здесь припомнит тебя? Ты забыт даже собственным домом,
в нем – дешевые шлюхи, а с ними – пьяные гости.

Нитку судьбы узлом никто завязать не сможет.
Ты никому не нужен, ничьею не призван властью.
Забвение – участь того, чей век безусловно прожит.
Новое поколенье шумно учится счастью.
Витковский

Важная тема...

ФЕДОР ВАСИЛЬЕВ. ГРИГОРИЙ ПОТЕМКИН. ОТЦЫ НАРОДОВ. 1782

Поспешают года, трепеща и бушуя,
обретая крыла, и опять обескрылев.
Восхитительно многое в городе Шуя –
но всего восхитительней – Федор Васильев.

Это не был рубака и не был писака,
знаменитость его объясняется просто:
был Васильев крестьянин обычный, однако
настрогал он детишек почти девяносто.

На свивальники ты напасешься ли денег,
мастеря бесконечных сестричек и братцев?
Ведь наверное плакал несчастный священник
чуть не сотню имен извлекая из святцев.

Не сочтите, что некое тут чародейство,
жили в Шуе они, никому не мешая.
То едва ли возможно считать за семейство,
то была слобода и, пожалуй, большая!

Не иначе как стержень имел он кремневый,
ведь на чем-то держалась такая твердыня,
чтобы целый народ у жены под поневой
насчитал на восьмом на десятке Добрыня.

Впрчем, здесь никаких не имеется правил:
всеразличные хобби имеют плейбои.
В тот же год и Потемкин России добавил
нечто очень похожее, только другое.

Средь победных боев и любовных викторий
всё, что плохо лежало, к рукам прибирая,
зоркий глаз положил многоумный Григорий
на фонтаны и улицы Бахчисарая.

Полагаю, что тайны большой не открою, –
но напомнить читателю все же спешу я –
что Таврида богата была детворою,
пусть её б и обставила гордая Шуя.

И случилось, что в самом изысканном виде
угодили в Россию, о том не мерекав,
все татары и готы, что жили в Тавриде,
все сыны византийцев и правнуки греков.

Не дарить же царице московские ситцы!
Был свободен вполне от замашек буржуйских
то ли муж, то ли просто наперсник царицы
столь же славный, как царь из династии Шуйских.

И все боле с тех пор умножаются люди
между шуйских лесов и сивашских туманов:
дети древнего города мери и чуди,
крымчаки, караимы, потомки османов.

И выходит – имеется множество истин,
и не всякую вещь объяснит монополька,
и о чем и когда ни мечтай Охлобыстин,
каждый сам выбирает – откуда и сколько.

И ночами, народу желая прироста,
и годами, винтовку сжимая до хруста,
мы постигли – проблемы решаются просто:
место русской земли не останется пусто.

«Того же уезда владения Николаевского монастыря у крестьянина Фёдора Васильева, которому от роду 75 лет, было две жены, с коими он прижил детей: с первой – четыре четверни, семеры тройни да шестнадцатеры двойни, итого 69 человек, с другой женой – двои тройни и шестеры двойни, итого 18 человек; всего же имел он с обеими женами детей 87 человек, из коих померло 4, налицо живых 83 человека».
Из переписи 1782 года, направленной в Московскую губернскую канцелярию из Шуйского уездного суда.
«Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить вас не может, а только покой доставит. <...> Поверьте, что вы сим приобретением бессмертную славу получите, и такую, какой ни один Государь в России еще не имел. Сия слава положит дорогу еще к другой и большей славе: с Крымом достанется и господство в Черном море; от вас зависеть будет запирать ход туркам и кормить их или морить с голоду <...> Положите ж теперь, что Крым Ваш и что нету уже сей бородавки на носу– вот вдруг положение границ прекрасно.»
Светлейший князь Григорий Потемкин-Таврический – Екатерине II (1782)
Витковский

К вопросу духовности

АЛЬФОНС РАЛЛЕ. ЗАПАХИ МОСКВЫ. 1929

Крапивную судьбу не костери:
не мучайся, страдая и рыдая.
Седьмой ребенок из Шато-Тьери –
судьба еще не самая худая.

Тут не докажешь, сколько ни потей,
что, мол, семья не больно-то почтенна:
видать, неплохо делали детей
в деревне баснописца Лафонтена.

И вот – Россия, вот парад-алле:
флакончики, цедилки, склянки, втулки:
завел Альфонс Антонович Ралле
свечной заводик в Тёплом переулке.

Не мыкайся, и фарт переломи!
Француз решил, годок-другой подумав:
Россию удивить нельзя свечми,
так пусть она отнюхает парфюмов.

Была в Бутырках разве что тюрьма
для бакланья и мелких рукосуев,
и удивились москвичи весьма
там ароматы странные почуяв.

...Не лаптем тут расхлебывают шти.
Тут каждый хочет, даже протранжирясь,
жене или девице привезти
не «Царский вереск», так «Букет Амирис».

На пузырьках красивые слова,
но ежели принюхаешься крепко,
благоухает древняя Москва –
да так, что для ноздрей нужна защепка.

А чем могло бы пахнуть за тюрьмой?
Что городские власти тут предпримут?
И отвалил Альфонс Ралле домой,
нажаловавшись на холодный климат.

Возможно, и не стоит каждый раз
возжахаться с каким-то иностранцем.
Однако завоняло в грозный час
не кардамоном и не померанцем.

Но что, кому поставится в вину,
какую дрянь стране назначил фатум,
чем пахло тут в германскую войну
и чем запахло тут в году тридцатом?

Доколдовался лысый псевдоним,
припоминать сегодня неохота
как целый век, старательно храним,
тут был один лишь запах креозота.

Тот век умчался с солью на хвосте,
и в этом грустный вывод всей новеллы.
Одна Шанель в театре Варьете
еще дрожит в руке поющей Геллы.
Витковский

Это уже из другого жанра

ПАТРИС ДЕ ЛАТУР ДЮ ПЭН
(1911–1975)

ДЕТИ СЕНТЯБРЯ

Лучи последние в просторе догорали,
Тяжелой влагою дышал притихший лес;
Но вдаль, как паруса, взлетая по спирали,
Неслись приемыши неласковых небес,
Подобно парусам на трепетном мистрале.

Их крылья хлопали, когда меж тростников,
Они скликающим обменивались свистом,
Ища пристанища меж топких берегов.
Их бесполезный зов звучал в тумане мглистом
Над опустевшею державой куликов.

И прочь из духоты больной опочивальни
Я в лес направился в тот полнолунный час,
На поиски тропы, которой нет печальней:
О Дети Сентября, след одного из вас
Я все же отыскал там, на опушке дальней.

Был медлен шаг его, и каждый новый след
Я видел у канав, идущих вдоль обочин,
Куда склонялся он попить воды нет-нет.
Он шел, единственно игрою озабочен,
Когда меж облаков луна бросала свет.

Средь буковых стволов, закутанных в дремоту,
Последний след его чуть видимый исчез;
Я думал: на заре вернется он к болоту,
Когда проснувшийся ему напомнит лес,
Что стая ждет его, готова к перелету.

Нет в мире ничего для птицы вожделенней
Чем первые лучи зардевшегося дня,
В котором запахи недальних поселений
Плывут над травами, волнуя и дразня
Побудкой раннею встревоженных оленей.

В холодном воздухе рассветные лучи.
Над влагою простор неспешно всколыхнули.
И ожило в лесу, сокрытое в ночи:
Я видел, как бредут на водопой косули,
Я слышал, как кричат среди ветвей грачи.

И, цепи разорвать решив напропалую,
Ведь я приемыш твой! – сказал я Сентябрю, –
Перечеркнуть хочу судьбу свою былую,
На волю вырваться желанием горю,
Покинув мир людей и духоту жилую.

Брат тоже ждет меня, и не страшится встречи,
Я верю, имя даст он мне своей семьи,
Когда к нему шагну, пришедши издалече,
И распрямить смогу усталые свои
Столь долгим бременем пригорбленные плечи.

Но птицей раненой он устремится прочь,
И мне останется спешить за ним по следу:
Лететь не сможет он, начнет крыла волочь,
И остановится, признав мою победу,
Смертельной слабости не в силах превозмочь.

И, ничего ему не соверша во вред,
Касаньем нежных крыл сей миг ознаменую:
И лишь почувствовав, что он вполне согрет,
я друга отпущу во тьму и глушь лесную,
туда, где ждет его шуршащий очерет.

Но ветер северный на мир сошел в туманах,
Покой непрошенный бестрепетно даря
Всем обескрылевшим в метаньях непрестанных
Всем погибающим питомцам Сентября
Всем потерявшимся в непостижимых странах.

И я сказал себе: о горькая година, –
Не стоит прерывать стремительный полет.
Но тот, кто все-таки отстал бы здесь от клина,
Увидел бы, что здесь безверие и лёд,
И заболочена пустынная долина.

Переыод с французского Е. Витковского
Витковский

Вот и положительный... : ))))

АТАМАН ИВАН СИРКО 1680

От крестин до венца и до смертного ложа,
то ли вечность, а то и не так далеко.
Из картины торчит длинноусая рожа:
полюбуйтесь, враги, на Ивана Сирко.

Он – то ссыльный полковник, то грозный соперник,
он – то мальчик зубастый, то страшный кулак,
знаменитый воитель, казак-характерник,
победитель татар, атаман-волколак.

Чтоб такого испечь – не мети по сусекам,
не готовь ему камеру в черной тюрьме,
не слуга москалям, не содружебник пшекам,
но всегда неизменно себе на уме.

Он от вечного боя не ждет передыху,
он живет на коне, – лишь копыта стучат.
Он жену охраняет, как серый волчиху,
и детей бережет, будто малых волчат.

Потому умирать и не хочет вояка,
что еще не добит окаянный осман.
Может, кто и страшится судьбы волколака,
но доволен такою судьбой атаман.

Истребленья волков не допустит Всевышний,
приказавший татарское горло разгрызть.
Пусть в Сибири бессильно гниет Многогришный,
но потомков спасет атаманова кисть.

Поражений не знавший за годы скитанья,
кошевой янычарам – что шкуре клеймо;
так пускай обчитается сволочь султанья
матюгами и прочим, что впишут в письмо.

Казакам посопутствует ветер удачи,
чертомлыцкое войско пойдет вперекор,
и рассеются грязные орды кипчачьи,
убираясь в пустыню к себе за Босфор.

Обозначено место, и вытянут жребий,
на потомков своих справедливо сердит,
сей герой, вознесенный над стадом отребий,
скаля зубы, как волк, разъяренно глядит.

Наступая на пятки, дубася по хайлам,
и на то наплевавши, что жизнь коротка,
истребляя татар, по степям и по яйлам
рыщет волчья душа атамана Сирка.
Витковский

(no subject)

Не знаю, известно ли кому, что это мой (а не чей еще) перевод с нидерландского (в ту пору еще фламандского) из Албрехта Роденбаха? Прожил он недолго, в отличие от знаменитого своего франкофонного кузена Жоржа Роденбаха.

АЛБРЕХТ РОДЕНБАХ
(1856-1880)

МЕЧТА

Плывут седые облака
в лазури высоты.
Глядит ребенок, погружен
в мечты.
И, изменяясь на лету
уходят облака в мечту,
они плывут, как сны точь-в-точь,
прочь, прочь,
прочь.

Плывут седые паруса,
торжественны, чисты.
Глядит ребенок, погружен
в мечты.
И, уменьшаясь на лету,
плывут кораблики в мечту,
не в силах ветра превозмочь,
прочь, прочь,
прочь.

Плывут миражи вдалеке,
плывут из темноты.
Глядит ребенок, погружен
в мечты.
И нагоняет на лету
мечта – мечту, мечта – мечту,
чтоб кануть в Лету, кануть в ночь,
прочь, прочь,
прочь.

Перевод был напечатан в томе БВЛ (Западноевропейская поэзия XIX века, ХЛ, 1977).




...и вот попал в знаменитый телесериал "Остров Сокровищ" (1982) с Олегом Борисовым. Штука до сих пор культовая.

Только я телевозора не смотрю, узнал об этом от Валерия pagad_ultimo примерно в 2002 году.

Вот, как видите, и мои права ютуб нарушает.
А нехай.
Бросовых вещей не воруют.
И, кстати, Евгений Птичкин - тоже не мой псевдоним:).
_________________
Евгений
Витковский

НЕСБЫВШИЙСЯ ПРОГНОЗ

Когда в Южной Африке кончился апартхейд (по-советски это слово читалось «апартеид») наши умники-африканисты отплясывали каннибальскую пляску: «Все! Теперь белых там не будет! Буров скинут в море! Сколько там было буров? Пять миллионов? Скоро и пяти человек не будет!».
Прошло пятнадцать с гаком лет. Южно-Африканская республика обзавелась одиннадцатью государственными языками. И вышел конфуз: родным своим языком африкаанс (бурский) назвали шесть с половиной миллионов человек. Из них примерно половина – белые. Другая половина – в основном цветные (клёрлинг), но есть и черные, и даже выходцы из Азии. Последнее не так уж удивительно: первой книгой на африкаанс был… мусульманский молитвенник, отпечатанный в 1859 году для нужд малайской общины, родным языком которой был африкаанс. А в той или иной степени говорит на африкаанс более пятнадцати миллионов человек.
Словом, бурская народность осталась цела и в прежнем количестве, литература сильно расцвела, поэзия особенно – правда, книги трудно доставать, а интернетные запасы невелики: таких бурских поэтов, на которых бы кончилось семидесятилетнее авторское право, не очень-то много, а лучшие либо дожили до семидесятых-восьмидесятых годов ХХ века, либо и нынче живы-здоровы.
Петра Мюллер нашла меня сама, прислала три книжки стихотворений.
Вот и поделюсь ими с читателями ЖЖ.
Оригиналы не выкладываю – авторское право не позволяет.


ПЕТРА МЮЛЛЕР
(р.1935)
Collapse )