Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Монастырский суп

Забредши в парк, похожий на пустырь,
оголодав и ослабев вконец,
ты согласишься двинуть в монастырь,
куда идут бродяги на супец.
И ждешь в толпе ты чуть ли не века,
что тяжкий пар повалит от котла,
и возвестят удары черпака:
отрепышам пожрать пора пришла.

Трясет над первой мискою тебя,
ошпарившись, идешь ты за второй,
и, долго шкварки вилкою скребя,
томишься возвратившейся хандрой.
Прихлынут слезы, как двойной ручей,
и блевануть захочешь неспроста
не только миской слопанных харчей,
но жизнью всею, той что прожита.

Отбросишь третью, и притом назло:
отчаяние станет таково,
что никакое горькое бухло
позор не смоет с нёба твоего.
И ты начнешь гордиться нищетой,
и побредешь по жизни как слепец,
наведаешься в тот же парк пустой
и позовешь бродягу на супец.

1927
Витковский

В ту же книгу

МОСКВА БУТАФОРСКАЯ

Столетья здесь поналомали дров.
Куда-то делся Алевизов ров,
и не было китайских церемоний,
когда сносили Чудов монастырь
и разве что не превращен в пустырь
краснокирпичный этот пандемоний.

Империя махала помелом
всегда пускалось что-нибудь на слом,
во имя украшенья цитадели,
империя махала кочергой,
взамен дворца вставал дворец другой,
и получалось так, что все при деле.

История устроила парад,
увяз в дерьме первопрестольный град
по самые, простите, помидоры,
когда, по воле матушки Фике,
чуть вовсе не сползли к Москве-реке
Архангельский и прочие соборы.

Εεχαριστώ πολύ, ευχαριστώ,*
за то и это, главное – за то,
что здесь не все досталось урагану,
что не всегда тут слушали царя,
хоть было все одним до фонаря,
хоть было все другим по барабану.

То славный бой, то просто мордобой
торжествовали в день и в час любой
мораль медузы, совесть осьминога,
сплошной канкан личинок и червей:
но к счастью, из пятнадцати церквей
осталось восемь, что довольно много.

Висела туча, словно синий кит,
а на земле бюро царей Никит
совало бомбу в руки психопату,
бездомный пес рычал на караван,
копал градостроитель котлован
и трепетал, вонзая в грунт лопату.

Торчит неуважаемый дворец,
любимый солонец и лизунец
заезжих дагестанок и декханок,
и сколько тут ни пролито чернил
но никоторый съезд не отменил
инаугураций, пуримов и ханук.

Не могут ни сезам, ни мутабор,
поднять из праха Сретенский собор,
Спас на Бору отправился в былое,
колодец пуст, и провалилось дно,
и серым пеплом сделалось давно
все, что лежало здесь в культурном слое.

Страна великих дел не при делах,
стекляшки звезд, фольга на куполах,
и сколько голубь в вышину ни порскай,
его не видит ангельский синклит,
что ничего уже не посулит
видению столицы бутафорской.

* Эфхаристо поли, эфхаристо, (Спасибо, большое спасибо [греч.])
Витковский

Кода

МИСТИКА ДОНСКОГО МОНАСТЫРЯ. РУССКИЙ СПУН-РИВЕР. ОММАЖ ЭДГАРУ ЛИ МАСТЕРСУ

Допустим, отворяются врата,
и все вернулось на свои места:
у вечности какая-то оплошка.
Допустим, что ошиблись писаря,
допустим, что у стен монастыря
сегодня протекает речка Ложка.

...Все кладбища российские просей –
пожалуй, нет ни одного русей:
здесь турков нет, здесь очень мало немцев,
и посреди десятка Дурново
еврея не найдешь ни одного,
и вряд ли из китайцев – Иноземцев.

Сюда, как знаменитый кур в ощип,
ложился тип, а чаще прототип –
и фараонщик, и жена чужая:
но сочинитель – барин, посему
врать обо всем разрешено ему,
что хочет, и как хочет, искажая.

Какая дичь среди погостных мест!
Обрубки, даже вроде бы не крест, –
видать, потомки и не раскусили
того, что означает сей фасон
одно: что розенкрейцер и масон
советник был, Караченцев Василий.

Тут спит Великий Пушкинский Хурал,
с кем Пушкин спал, кто в карты с ним играл,
комплект могил изрядно бестолковый,
а ты помедли, да скорей отрыщь,
прохожий, от чудовищных гробищ
мемориала Дарьи Салтыковой.

Такой-то князь, такая-то княжна,
такой-то муж, такая-то жена,
родня тверская, а еще ямская,
вдова и тетка, внучка и сестра,
и дважды два ни два ни полтора,
и публика еще бог весть какая.

Но дважды два еще не трижды три!
Архимандриты здесь, пономари,
и разобрать порой невыносимо,
кто финн, кто швед, кто скиф, а кто сармат,
кто астроном, а кто и нумизмат,
кто Корж, кто Корш, а кто и Зой Зосима.

Понятно, что не каждый тут велик,
не Муцухито и не Менелик,
но мириады кружатся над бездной
теней, не утерявших имена,
и благородно тут сохранена
тропа к могиле Марфы Затрапезной.

Случалось, что масон и патриот
к себе вставлял Мохаммеда в киот,
другому нужен был Ахурамазда,
вовеки тайн своих не разгласят
Голицыных примерно пятьдесят
а Долгоруких больше, и гораздо.

Помилуй Бог поэта-алкаша,
в нем мучились и тело и душа, –
все нынче по нулям, и оба квиты.
К его стихам потомок охладел,
но все-таки надгробный новодел.
прикрыл нетрезвый прах архипииты.

Тут всякому назначен свой шесток:
к кому-то меч судьбы весьма жесток,
к кому-то век хоть сколько-то, а ласков,
и, посреди сиятельных воров,
тут спят Василий, так сказать Перов,
и даже, извините ли, Херасков.

На каждом, как тавро и как клеймо,
печальное могильное бонмо,
читаем их, и понимаем: просто
мы тоже только гости на земле,
десятая вода на киселе
любому из насельников погоста.

Такое вот приятное родство.
Здесь больше не хоронят никого:
и невелик доход по части свечек
от тех, кто эпитафией клеймён:
здесь вдаль течет одна Река Времён,
и больше – никаких заметных речек.

Один итог – ничто не навсегда.
И все темнее мутная вода,
куда Харон закидывает сети,
и с каждым днем читать все тяжелей
сей перечень разбитых кораблей,
стираемый эрозией столетий.
Витковский

СКАЖЕМ ТАК - ПЕРЕСКАЗ,,,

ЛЕ КОРБЮЗЬЕ. PECUNIA NON OLET*. 1929

"Бред пьяного кондитера"
Ле Корбюзье о Соборе Василия Блаженного

Черт тебе велел к черту в слуги лезть,
Дура старая, неразумный шлык!
Иван Бунин. Русская сказка.

Славься, брутальность, долой травести!
Ты приходи-ка на помощь, смекалка!
Город, конечно, придется снести –
он устарел, потому и не жалко.

Все возраженья – оставьте толпе.
Много ль возьмешь с обывателей глупых?
Ежели дорог вам стиль «обшарпе»,
ну и прекрасно, живите в халупах.

Выбор: былое «люли-разлюли» –
или дворец из стекла и металла.
Очень уж мало в России земли:
вот и базарить ее не пристало.

Смерть корнеплодам во имя ботвы,
рыбки вредны для сольфеджио птичек.
Нужно следить, чтоб на месте Москвы
зря не торчал ни единый кирпичик.

Город пока что похож на амбар,
где карамельщик налег на спиртное.
Так что как только не станет хибар,
тут же сносите и все остальное.

Кремль подмывает речная волна
(Кремль мы не трогаем, напоминаю), –
думаю, вовсе река не нужна,
лучше ее мы направим к Дунаю.

Я понимаю, что вам нелегко
камни убрать со своих огородов.
Стиль «разгроме» или стиль «раздрако» –
могут потребовать неких расходов.

Город ваш – скопище ветхих берлог.
Вы головы не ломайте особо.
Просто введите сортирный налог –
двести сортиров на два небоскреба.

Дух революции в вас не потух.
Верю: в России огромный излишек
маней, пекуний, гринов, шелестух,
тугриков, бабок, купилок и фишек.

Так что давайте: ударим сплеча,
плакать довольно о жизни вчерашней.
Если не хватит, пардон, кирпича.
смело пожертвуем Спасскою башней.

...Только успел он промолвить сие –
как возмутилась община рептилий.
Выгнали славного Ле Корбюзье,
без обсужденья фасадов и стилей.

Пусть небоскребы растут, как грибы,
только учитывать надо при этом:
нечего к демону рваться в рабы,
нечего в карты играть с Бафометом.

* Деньги не пахнут (лат).
Витковский

Табличка на указателе в Донском монастыре

ВАСИЛИЙ ОГОНЬ-ДОГАНОВСКИЙ. СТОС. 1838

Был в жизни ты гончак, иль драпал от погонь?
Ты был ли альбатрос, иль птичка-невеличка?
...Кто вспомнил бы о том, что догорел огонь,
когда бы не сия убогая табличка.

Хрень мемуарная, мышиная возня,
попытка прошмыгнуть под кустик исполинский.
Огнем не опален, выходит из огня
знакомый Пушкина, известный Чекалинский.

Кто стал бы ждать тебя с дубиной за углом?
Илья Иванович, или Иван Паисьич?
Спроворил ты, герой, за карточным столом
всего лишь сорок семь небогатырских тысяч.

Коль снисхождения не просишь у богов,
то будешь вкус искать в дуранде и баланде.
Коль скоро семпелем не выйти из долгов,
то для чего твердить «атанде», да «атанде»?

Переменяется игрецкая латынь,
то хамоватее становится, то строже:
«атанде» кто ж поймет, зато поймут «отзынь»,
что для картежников почти одно и то же.

На стороне твоей непостоянный рок,
и потому играй, и попусту не цыцкай:
вся память о тебе – вахлачистый игрок
что в дом на Дмитровке мотается с Никитской.

Непросто ободрать его без суеты,
он не такой уж лох, как видится кому-то,
два раза проиграть ему обязан ты,
никем не пойманный маэстро баламута.

Почти ничтожен шанс попасться на вранье,
ударить в грязь лицом в эпоху макадама,
и вся при этом цель – ответить при плие
великой репликой: «Убита ваша дама».

Ты тленья убежал, спаси тебя Христос,
пляши теперь, паяц, хоть плавно, хоть вприскочку,
на эти тысячи, что выиграны в стос,
хотя не сорок семь, а двадцать, и в рассрочку.

Пусть все доиграно, пусть вы теперь враги –
колоды с ложками в одну могилу лягут.
Посмертно выплатят тебе его долги,
но ты переживешь его всего-то на год.

Уместно ли овсу лежать по закромам?
Ведь все одно сгниет он поздно или рано,
и потому пора отправить по домам
бухих кибитцеров дворянского катрана.

Но у кого набой, так у того стрельба,
и то уж хорошо, что ты в беду не влип там.
К тому же бонус есть: тебе дала судьба
в монастыре Донском увидеть свой постскриптум.

И вот подходит ночь, и свет последний скуп,
толпятся призраки и сбрасывают маски,
и тонет в вечности попавший под сюркуп
«Знакомый Пушкина», теперь навек в замазке.
Витковский

Простое сложное

МИСТИКА ОБЩЕГО ДЕЛА. СКОРБЯЩЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ. 1978*

До Бутырской заставы – едва ли верста,
и к тюряге – прямая дорожка.
И печальна история тут, и проста,
и пуста, как гнилая картошка.

Не получится выяснить – как и когда
обернулся землею священной
бесполезный пустырь, где в былые года
подвизался Василий Блаженный.

За дорогой – глубокий подвал под тюрьмой,
где, в преддверье труда палачева,
неудачей терзаясь, далекой зимой
тосковала душа Пугачева.

Сколько лет ни прошло бы с болотного дня,
но особенной тайны не выдашь
заявив, что никак превратиться в ягня
не сумеет шакал-перекидыш.

Не попал под амнистию чертов смутьян,
не сбежал супостат черепахин.
Между тем возле башни, где гнил Емельян,
поселился десяток монахинь.

Монастырь – благочестия мощный форпост,
потому безусловно логично,
что у храма обычно бывает погост,
и его завели – как обычно.

...Обо многом в истории этой – молчок,
не будите медведя в берлоге.
Никому не заметный почти, старичок
тридцать лет составлял каталоги.

Старичок и не думал роптать на судьбу,
но серьезно испытывал горе,
что со смертью никто не встает на борьбу,
а ведь смерть – лишь подобие хвори.

Если брошена в тело душа, как в тюрьму –
то довольно страдания множить.
Если грех искуплен – то и смерть ни к чему,
вот и надо ее уничтожить.

Осознал ли он сердцем, иль понял умом
то, что плоть воскресима земная,
только умер старик на десятке восьмом,
больше прочих о будущем зная.

Пусть могила – не очень значительный след
но воскреснуть уж больно непросто,
если камня над нею надгробного нет,
да и вовсе не стало погоста.

Не хватало корове седла для тепла,
и она таковое надела,
а вот это предвидеть никак не могла
философия общего дела.

У эпохи в активе сплошные нули,
и найдется ли что-то другое,
не далось бы понять Сальвадору Дали,
и в бреду не придумалось Гойе.

Рассыпается смысл сочетанья планет,
в вечность едет одна лишь улита.
Потому и с вопросом – воскреснуть иль нет,
подождем до конца неолита.



*Скорбященский монастырь воспринимался современниками как новый центр Православной церкви: иногда его даже сравнивали с Троице-Сергиевой лаврой. Но после 1917 г. его история была прервана. В течение ХХ в. монастырь, последний храм которого был закрыт в 1929 г., постепенно разрушался: сначала не стало церкви Всех скорбящих радость, затем в 1960-е гг. снесены храмы Тихвинской иконы Божией Матери и Трёх Святителей. В 1978-м. настала очередь и церкви Архангела Рафаила. образом начисто было разрушено кладбище монастыря, лишь некоторые захоронения были перенесены на другое место (например, прах Плевако) да уцелела часовня инокини Рафаилы. В частности, были утрачены места захоронений философа Николая Федорова дрессировщика Анатолия Дурова, историка Дмитрия Иловайского.
Витковский

Дом на набережной и пр.

БОРИС ИОФАН. ВОЗДУШНЫЙ ЗАМОК. 1941

Помнят российские грады и веси
как из кирпичиков создал мечту
тот, кто когда-то родился в Одессе
с ложкой, серебряной ложкой во рту.

Истина гибнет в сомнительных спорах,
но не загубит ампирных красот
славный ударник, талантливый Борух,
выстроит домик квартир на пятьсот.

Пусть от истерики скорчится комик,
но знамениты, кого не спроси,
серенький козлик и серенький домик –
две величайших легенды Руси.

Издавна люди живут перешептом,
но виноват ли, в конце-то концов,
дом, из которого вывезли оптом
в ночку одну половину жильцов.

Ежели это обдумать беззлобно,
не разводя шоколад-мармелад,
органам было куда как удобно
ездить на сей человеческий склад.

...Долго и нудно валяешь ты Ваньку,
круглые сутки торчишь в мастерской,
строишь ты терем, а выстроишь баньку
против избушки за грязной рекой.

Терем огромен, проект эпохален,
ты постараешься, сил не щадя,
строгие залы партийных читален
втиснуть под левое ухо вождя.

Скучно ложиться в привычные рамки,
ты, романтический архитектон,
строил с размахом воздушные замки
и разработал незримый бетон.

Только пришли вавилонские кары,
и вспоминать настроения нет,
как над землею воздвиглись кошмары.
чтоб не воздвигся твой каменный бред.

Встало грядущее криво и косо,
и опознала однажды братва
невероятный фундамент колосса,
в теплой водичке бассейна «Москва».

Так завершилась легенда Иофана:
ряской болотной подернута вся
лужа подохшего левиафана
или чудовищного карася.

Голос гармошки гремит из болота:
то ли цыганочка, то фокстрот.
Строят ли что-то, ломают ли что –
всё-то при деле российский народ.

Без отпеванья прощание длится,
и с огорченьем склоняет рога
козлик, что сдуру испил из копытца
главного в русской земле сапога.
Витковский

Соколиная охота

СОКОЛИНАЯ ОХОТА 1670

Сей гибельный раздрай почто на нас накликан?
Двоперстью ли грозить предписанной щепоти?
...Никиту Минина, известного как Никон,
прибрала бы судьба, чтоб не мешал охоте.

Три челобитные прислал, не взял посуду,
не по нутру ему царь Алексей Михалыч.
Мол, вовсе не ходи с охотой на аркуду,
мол, отложи кибить, да брось на свалку налуч.

Забава кречатья зело доброутешна,
глянь, прыснул дикомыт, и мчит на шилохвостей!
А мних опять твердит, что власть царя кромешна,
сидит в монастыре и весь кипит от злости.

Друг прежний, сóбинный, ты шел бы на попятный!
Молился б лучше ты, иль врачевал болезни,
коль убедил себя, что, мол, равно отвратны
аргиши, сиверги, томары или срезни.

Ты, старый, на жидов идешь войной хоробро,
как совесть, горестно пророчишь и бормочешь,
глядишь вослед царю, и щуришься недобро,
на перестрел-другой подвинуться не хочешь.

Забыть бы о тебе, или послать удавку,
иль лучше в Пустозёрск отправить, на задворки,
покуда балабан еще не сделал ставку,
взыскуя селезня, а лучше бы тетерки.

Отрадны холода, да только слишком близки,
веселье царское кончается, как книга,
охота хороша, да только сохнут прыски,
и в оных больше нет добычи для челига.

Гроза на монастырь надвинулась остатне,
невидимо вокруг кипят смола и сера,
которыми грозит царевой соколятне
свистящею стрелой расколотая вера.

Пусть обвинения жестоки и взаимны,
но им отмерен век, до странности недлинный:
лишь тропари гремят, и слышатся прокимны,
и память вечная охоте соколиной.

Прошу прощения. если уже вывешивал - не помню.