Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Витковский

Навеяло...

ПОЛЛИ АДЛЕР. МАДАМ НАВСЕГДА. 1943
(Маленькая ночная серенада)

Сколько бедную землю враги ни утюжь –
а народ нарождается снова и снова.
Потому и заглянем в полесскую глушь,
в христорадницкий штетл, в местечко Янóва.

...Ну не то, чтоб она родилась во дворце,
ну не то, чтоб мечтала о звездах на небе,
ну не то, чтоб училась в самом Егупце,
но читать и писать научилась у ребе.

То москаль, то хохол, то бульбаш, то цыган
шерудили в округе, с евреями ссорясь,
и подальше, в какой-нибудь там Мичиган,
отослал свою тохтерле папенька Моррис.

Что такое – еврейке оставить семью –
не поймешь, даже если большой юдофил ты.
Ей на время пришлось превратиться в швею,
а такая работа – совсем не гефилте.

Да еще мужики тут – то ниггер, то гой,
пусть бы трахался каждый со старой кухаркой.
Перл решила, что хочет дороги другой:
коль живешь средь ворон – как ворона и каркай.

Выбрать девочек – та же игра в поддавки:
все в порядке у женщины было со вкусом,
и голландца себе пригласила в дружки,
и голландец тот был ну никак не зулусом.

Тот голландец варил башмалу на спиртах,
предложил ей для дела в подарок забацать
то, чего не привидится даже в мечтах –
респектабельный дом этажей на пятнадцать.

Кто бы думал, что в жизни вот так пофартит?
Счастье рядом, так вот и хватай поживее.
В тот же миг кумт мит эсн а гройс аппетит:
а гекончете стала мадам на Бродвее.

Если пьянка пошла – отворяй погреба,
наливай, и хватайся за чье-нибудь пузо.
Учинила к тридцатому году судьба
кинофильму, достойную Марио Пьюзо.

Было Полли ворочать большие дела
не сложнее, чем стрелы таскать из колчана.
Выбирая защиту, она поняла:
Аль Капоне – фуфло против Лаки Лучано.

Сан-Хосе, Сан-Франциско, Майами, Детройт,
вы не смейте мадам наступать на мозоли,
а не то вам устроит она зисн тойт,
ибо девочки многое могут у Полли.

Коль военный бы чин полагался мадам,
так она бы тянула на чин генерала.
Восемь лет Аль-Капоне ходил по судам,
а она меньше месяца зекам стирала.

Словно главная в улье великом пчела,
раздающая мед, мы при этом отметим,
так нехило на свете она пожила
и на пенсию тихо ушла в сорок третьем.

В Калифорнии лето и яростный зной.
А мадам, подустав от привычной картины,
под пьянящие песни кукушки ночной
отлетает навеки в свои палестины.

*...Это время от разрушения Второго храма до создания Государства Израиль. Время галута - период гонимой и бездомной нации. Народ находился в рассеянии. Давид Бен-Гурион посвятил свои исследования теме “Ликвидация галута и возвращение в Израиль”, будто евреи всего мира сейчас немедленно бросятся в лоно нарождающегося государства. Он был социалист и романтик и верил в химеры. Этого не произошло. Но язык идиш был запрещен, а в городах ходили по улицам молодые люди и вслушивались в речи, которые вели меж собой евреи. Услышав народный язык, израильские бригадмильцы немедленно пресекали такое общение. Были запрещены театральные постановки на идиш, издание книг, концерты. Это был самый настоящий геноцид против людей, поверивших в свое спасение на родине. И проводился он со всей большевистской непоколебимостью.<...>
А на Второй авеню в Нью-Йорке работало 28 театров на языке идиш, два - на Бродвее, при этом каждый театр выпускал журнал на этом же языке, а всего в США выходило около 150 изданий на мамэ-лошн во главе с ежедневной газетой “Форвертс”, с которой в свое время сотрудничал Лев Давидович Троцкий. Эти издания непременно публиковали уроки английского для вновь прибывших, без них и еврейского театра трудно себе представить жизнь евреев Старого и Нового света, которые, неизменно перемешиваясь, жили в единой культуре идиша. Так что приезжая в Нью-Йорк “ из глубин Расеи”, пройдя под факелом свободы через остров Либерти, любой местечковый искатель счастья оказывался не в безъязыком пространстве, а в родной языковой среде, где ему как могли помогали быстрее освоиться на новых берегах.

Владимир Левин
Витковский

Табличка на указателе в Донском монастыре

ВАСИЛИЙ ОГОНЬ-ДОГАНОВСКИЙ. СТОС. 1838

Был в жизни ты гончак, иль драпал от погонь?
Ты был ли альбатрос, иль птичка-невеличка?
...Кто вспомнил бы о том, что догорел огонь,
когда бы не сия убогая табличка.

Хрень мемуарная, мышиная возня,
попытка прошмыгнуть под кустик исполинский.
Огнем не опален, выходит из огня
знакомый Пушкина, известный Чекалинский.

Кто стал бы ждать тебя с дубиной за углом?
Илья Иванович, или Иван Паисьич?
Спроворил ты, герой, за карточным столом
всего лишь сорок семь небогатырских тысяч.

Коль снисхождения не просишь у богов,
то будешь вкус искать в дуранде и баланде.
Коль скоро семпелем не выйти из долгов,
то для чего твердить «атанде», да «атанде»?

Переменяется игрецкая латынь,
то хамоватее становится, то строже:
«атанде» кто ж поймет, зато поймут «отзынь»,
что для картежников почти одно и то же.

На стороне твоей непостоянный рок,
и потому играй, и попусту не цыцкай:
вся память о тебе – вахлачистый игрок
что в дом на Дмитровке мотается с Никитской.

Непросто ободрать его без суеты,
он не такой уж лох, как видится кому-то,
два раза проиграть ему обязан ты,
никем не пойманный маэстро баламута.

Почти ничтожен шанс попасться на вранье,
ударить в грязь лицом в эпоху макадама,
и вся при этом цель – ответить при плие
великой репликой: «Убита ваша дама».

Ты тленья убежал, спаси тебя Христос,
пляши теперь, паяц, хоть плавно, хоть вприскочку,
на эти тысячи, что выиграны в стос,
хотя не сорок семь, а двадцать, и в рассрочку.

Пусть все доиграно, пусть вы теперь враги –
колоды с ложками в одну могилу лягут.
Посмертно выплатят тебе его долги,
но ты переживешь его всего-то на год.

Уместно ли овсу лежать по закромам?
Ведь все одно сгниет он поздно или рано,
и потому пора отправить по домам
бухих кибитцеров дворянского катрана.

Но у кого набой, так у того стрельба,
и то уж хорошо, что ты в беду не влип там.
К тому же бонус есть: тебе дала судьба
в монастыре Донском увидеть свой постскриптум.

И вот подходит ночь, и свет последний скуп,
толпятся призраки и сбрасывают маски,
и тонет в вечности попавший под сюркуп
«Знакомый Пушкина», теперь навек в замазке.
Витковский

Простое сложное

МИСТИКА ОБЩЕГО ДЕЛА. СКОРБЯЩЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ. 1978*

До Бутырской заставы – едва ли верста,
и к тюряге – прямая дорожка.
И печальна история тут, и проста,
и пуста, как гнилая картошка.

Не получится выяснить – как и когда
обернулся землею священной
бесполезный пустырь, где в былые года
подвизался Василий Блаженный.

За дорогой – глубокий подвал под тюрьмой,
где, в преддверье труда палачева,
неудачей терзаясь, далекой зимой
тосковала душа Пугачева.

Сколько лет ни прошло бы с болотного дня,
но особенной тайны не выдашь
заявив, что никак превратиться в ягня
не сумеет шакал-перекидыш.

Не попал под амнистию чертов смутьян,
не сбежал супостат черепахин.
Между тем возле башни, где гнил Емельян,
поселился десяток монахинь.

Монастырь – благочестия мощный форпост,
потому безусловно логично,
что у храма обычно бывает погост,
и его завели – как обычно.

...Обо многом в истории этой – молчок,
не будите медведя в берлоге.
Никому не заметный почти, старичок
тридцать лет составлял каталоги.

Старичок и не думал роптать на судьбу,
но серьезно испытывал горе,
что со смертью никто не встает на борьбу,
а ведь смерть – лишь подобие хвори.

Если брошена в тело душа, как в тюрьму –
то довольно страдания множить.
Если грех искуплен – то и смерть ни к чему,
вот и надо ее уничтожить.

Осознал ли он сердцем, иль понял умом
то, что плоть воскресима земная,
только умер старик на десятке восьмом,
больше прочих о будущем зная.

Пусть могила – не очень значительный след
но воскреснуть уж больно непросто,
если камня над нею надгробного нет,
да и вовсе не стало погоста.

Не хватало корове седла для тепла,
и она таковое надела,
а вот это предвидеть никак не могла
философия общего дела.

У эпохи в активе сплошные нули,
и найдется ли что-то другое,
не далось бы понять Сальвадору Дали,
и в бреду не придумалось Гойе.

Рассыпается смысл сочетанья планет,
в вечность едет одна лишь улита.
Потому и с вопросом – воскреснуть иль нет,
подождем до конца неолита.



*Скорбященский монастырь воспринимался современниками как новый центр Православной церкви: иногда его даже сравнивали с Троице-Сергиевой лаврой. Но после 1917 г. его история была прервана. В течение ХХ в. монастырь, последний храм которого был закрыт в 1929 г., постепенно разрушался: сначала не стало церкви Всех скорбящих радость, затем в 1960-е гг. снесены храмы Тихвинской иконы Божией Матери и Трёх Святителей. В 1978-м. настала очередь и церкви Архангела Рафаила. образом начисто было разрушено кладбище монастыря, лишь некоторые захоронения были перенесены на другое место (например, прах Плевако) да уцелела часовня инокини Рафаилы. В частности, были утрачены места захоронений философа Николая Федорова дрессировщика Анатолия Дурова, историка Дмитрия Иловайского.
Витковский

Дом на набережной и пр.

БОРИС ИОФАН. ВОЗДУШНЫЙ ЗАМОК. 1941

Помнят российские грады и веси
как из кирпичиков создал мечту
тот, кто когда-то родился в Одессе
с ложкой, серебряной ложкой во рту.

Истина гибнет в сомнительных спорах,
но не загубит ампирных красот
славный ударник, талантливый Борух,
выстроит домик квартир на пятьсот.

Пусть от истерики скорчится комик,
но знамениты, кого не спроси,
серенький козлик и серенький домик –
две величайших легенды Руси.

Издавна люди живут перешептом,
но виноват ли, в конце-то концов,
дом, из которого вывезли оптом
в ночку одну половину жильцов.

Ежели это обдумать беззлобно,
не разводя шоколад-мармелад,
органам было куда как удобно
ездить на сей человеческий склад.

...Долго и нудно валяешь ты Ваньку,
круглые сутки торчишь в мастерской,
строишь ты терем, а выстроишь баньку
против избушки за грязной рекой.

Терем огромен, проект эпохален,
ты постараешься, сил не щадя,
строгие залы партийных читален
втиснуть под левое ухо вождя.

Скучно ложиться в привычные рамки,
ты, романтический архитектон,
строил с размахом воздушные замки
и разработал незримый бетон.

Только пришли вавилонские кары,
и вспоминать настроения нет,
как над землею воздвиглись кошмары.
чтоб не воздвигся твой каменный бред.

Встало грядущее криво и косо,
и опознала однажды братва
невероятный фундамент колосса,
в теплой водичке бассейна «Москва».

Так завершилась легенда Иофана:
ряской болотной подернута вся
лужа подохшего левиафана
или чудовищного карася.

Голос гармошки гремит из болота:
то ли цыганочка, то фокстрот.
Строят ли что-то, ломают ли что –
всё-то при деле российский народ.

Без отпеванья прощание длится,
и с огорченьем склоняет рога
козлик, что сдуру испил из копытца
главного в русской земле сапога.
Витковский

Шпицберген II

САМСОН СУХАНОВ РОСТРЫ НА ГРУМАНТЕ 1840

Кто счастлив собственной работой повседневной
тот знает наперед, что в жизни всё – не зря.
Как должный час придет для зрелости душевной,
так векша выспеет к началу ноября.

...На Грумант входит ночь, и небо все слепее,
еще чернее тьма, еще белей снега.
В полярной тишине пять звезд Кассиопеи
подъемлют в небеса лосиные рога.

Под ними в темени хребет разлегся острый,
чьи пики шпилями старинных городов
в сиянье северном вознесены, как ростры
замерзших в гавани зимующих судов.

Угрюма и темна земля необжитая.
Артель обречена пережидать пургу,
скрываясь от зверей, но промышлять мечтая
ошкуя на воде, моржа на берегу.

Пока архипелаг и темен, и туманен,
артель беседует, ни в ком сомненья нет,
что справедлив рассказ о том, как вологжанин
медведя завалил уже в семнадцать лет.

Да только сложится судьба совсем иначе,
в поморах, может быть, он оставаться рад,
но через десять лет Самсон искать удачи
с обозом палтуса пойдет в столичный град.

Гранит обтесывать – тяжеленькая лямка,
которую тянуть не хочет немчура.
Он на строительстве Михайловского замка
читать научится – и выйдет в мастера.

Пусть императора сынки и свалят скоро,
но остановятся постройки неужель?
Над сотнями колонн Казанского собора
опять работает Самсонова артель.

Отнюдь не юноша, почти старик усталый,
как монотонный труд тебя не вгонит в сон?
Взаправду ль для тебя работать пьедесталы
к чужим художествам так радостно, Самсон?

Но, знаменуя труд тяжелый и бессонный,
стоят, незыблемы с тех незабвенных пор,
твои бессмертные ростральные колонны,
что гордо выросли из Грумантовых гор.

Бок о бок много лет, день о день и ночь о ночь
ты жил, не больно-то в народе знаменит,
ты вечно в камень бил, бедняк Самсон Семеныч,
и слушался тебя ну разве что гранит.

Где верные резцы, долота и зубила?
Куда пропало всё, скажи начистоту?
Хоть родина тебя и не совсем забыла.
но сэкономила надгробную плиту.

Искусству нет цены, и время не препона,
хотя окончен век и поздний гимн допет, –
и не рука уже, а тень руки Самсона
ласкает созданный Самсоном парапет.
Витковский

Шпицберген I

ИВАН СТАРОСТИН, ГРУМАНЛАН. 1826

Снова падера, снова стоят холода.
Побережник приходит на малую воду,
и к последней черте подползают года
и уже бесполезно пенять на погоду.

Слишком холодно в нынешнем зяблом году,
век тяжел, как медведь: бесполезно бороться.
И глядят на незримую в небе звезду
голубые глаза старика-новгородца.

Этот западный ветер ему не указ:
воздух все-таки полон весеннего хмеля
в день последний, который в пятнадцатый раз
наступил, как всегда, в середине апреля.

В ледниках отражается солнечный свет,
прорываясь в короткое здешнее лето,
ничего-то в котором обычно и нет
кроме черного цвета и белого цвета.

За свинцовой водой – ледяная гряда,
а под нею у моря видны сиротливо
земляные бугры, да оленьи стада,
да китовые похрусты возле залива.

Ненадолго оденется в зелень земля,
и никто до зимы не помрет с голодухи,
и, богатый приплод зверобоям суля,
на воде матерой заиграют белухи.

Если ты здесь один – то не важен ущерб,
знай, бери сколько есть на угодьях свободных
лысунов, голованей и кольчатых нерп,
или даже тяжелых моржей зубоходных.

В этот мир ни одна не доносится весть,
и сюда доноситься ей просто не надо.
Время года отсутствует здесь, ибо есть
только день, только ночь – и пора снегопада.

И молитва Христова всегда коротка,
и в забвение падают речи псалтыри.
Он на крест-голубец подобрал плавника,
и поставил, тому уже года четыре.

У нетающей кромки соленого льда,
он поставил его, уповая на чудо.
Кто единожды выбрал дорогу сюда –
тот уже и не спросит дорогу отсюда.

Он роптать не желает на этот удел,
и приемлет его, как великое благо:
– Величаю Тя, Господи, яко призрел
Ты меня у холодного архипелага.
Витковский

И еще вальс...

ФОМЕНКО

Пирамиды в Египте танцуют фламенко
под прелестную музыку Шарля Гуно.
Их сегодня под вечер воздвигло Фоменко,
да и сфинкса построило тоже оно.

Инквизитор, судья и работник застенка
попытались добиться чего-нибудь, но
расколоть не смогли убеждений Фоменко.
К сожаленью, такое не смоешь пятно.

Во дворе Эрмитажа изба-пятистенка
Петербургу известна как Дом Мимино.
В этой мрачной избе проживает Фоменко
по ночам иногда выходя в казино.

Две недели уже, как открыла туркменка
изумительный способ варить толокно.
Но и в этом сомнения есть у Фоменко,
ибо способа людям понять не дано.

Ильичу упирается в спину коленка,
на пороге – октябрь, и ему не смешно,
что и данную вещь отрицает Фоменко,
потому как не верит в такое кино.

Не античность была, но была переменка,
и на ней на куски распилили бревно.
Вот об этом уж точно писало Фоменко,
на Венецию глядя из Омска в окно.

Посреди Ленинграда стоит извращенка,
отдыхая по принципу «все включено»,
но ее Ярославной считает Фоменко
и ее приглашает сыграть в домино.

В небесах – облака золотого оттенка,
смело викинги тащат судно на гумно,
и на это глядит с пониманьем Фоменко,
и находит разумное в этом зерно.

Как несложно в ацтеке увидеть эвенка,
потому, вероятно, что всем все равно –
так что первым сие осознало Фоменко,
для мультфильма рисуя большое панно.

Над вареньем и кашей вздымается пенка,
мыши дочиста в погребе съели пшено,
но на мелочи эти плевало Фоменко,
и сидит в пятистенке в своем кимоно.

Ибо лишь математика – это нетленка,
ибо людям разумным понятно давно
что в истории всюду сплошное Фоменко,
вот и прорубь, – и можно спускаться на дно.
Витковский

Два товарища

СТРАННИКИ В НОЧИ

Что известно двоим – то известно свинье,
чист ли ты, как стекло, или пьян как сапожник.
О почтенном Дюма и о мэтре Готье
повествует старинный двенадцатисложник.

Для начала о том, кто душою велик,
кто, скитаясь по трактам от Питера в Поти,
разглядит воровство, малахит и шашлык,
и великую мощь православной щепоти.

Кто расскажет о горькой судьбе городов,
где народы живут, только водкой спасенны,
про медвежью охоту наврав сто пудов,
промолчав о судьбе эполета Массены.

И о том, как богат новгородский купец,
и о том, где достаток, и где недостаток,
и о том, как приятен российский скопец,
и какие профиты от красных перчаток.

И о том, как повсюду неграмотен люд,
как опасна в России царева немилость,
и о том, как прекрасен грузинский верблюд, –
обо всем, что ему на востоке помстилось.

Но однако же – две головы у орла,
так что пусть и другая предстанет картина,
чтобы юность в грядущем спокойно могла
не читать несъедобную книгу Кюстина.

Будут факты и мысли довольно верны,
но состроишь гримасу и тут поневоле,
прочитав о красотах кремлевской стены
не иначе как прямо на Марсовом поле.

Но читать и приятно, и даже легко,
как размеренно падают в русскую глотку
чуть не все виноградники тети Клико
под колбаску, ветчинку, стерлядку, селедку.

Здесь цыгане поют, здесь покой и уют,
потому и уместно рассказывать дале,
как повсюду в России к столу подают
то, чего россияне вовек не видали.

Как отрадно постичь в этом чуждом дому.
что, на зависть парижским писательским стаям,
много проще писать о России тому,
кто в России читаем, иль просто листаем.

...Тут себе позволяю ремарку одну,
не в обиду тому, кто писал мимоходом,
все же вряд ли разумно любую страну
постигать не умом, а одним пищеводом.

Хорошо рассуждать, коль живешь вдалеке,
мол, не просто, а прячась под крышкой короны,
сотни лет для кого-то кипит в котелке
двухголовый птенец византийской вороны.

Так что по лбу себя, драгоценный, не бей,
ибо эта зверюга – серьезного вида.
И последний совет: не кричи «воробей!»
если видишь, что мчит на тебя стимфалида.
Витковский

Соколиная охота

СОКОЛИНАЯ ОХОТА 1670

Сей гибельный раздрай почто на нас накликан?
Двоперстью ли грозить предписанной щепоти?
...Никиту Минина, известного как Никон,
прибрала бы судьба, чтоб не мешал охоте.

Три челобитные прислал, не взял посуду,
не по нутру ему царь Алексей Михалыч.
Мол, вовсе не ходи с охотой на аркуду,
мол, отложи кибить, да брось на свалку налуч.

Забава кречатья зело доброутешна,
глянь, прыснул дикомыт, и мчит на шилохвостей!
А мних опять твердит, что власть царя кромешна,
сидит в монастыре и весь кипит от злости.

Друг прежний, сóбинный, ты шел бы на попятный!
Молился б лучше ты, иль врачевал болезни,
коль убедил себя, что, мол, равно отвратны
аргиши, сиверги, томары или срезни.

Ты, старый, на жидов идешь войной хоробро,
как совесть, горестно пророчишь и бормочешь,
глядишь вослед царю, и щуришься недобро,
на перестрел-другой подвинуться не хочешь.

Забыть бы о тебе, или послать удавку,
иль лучше в Пустозёрск отправить, на задворки,
покуда балабан еще не сделал ставку,
взыскуя селезня, а лучше бы тетерки.

Отрадны холода, да только слишком близки,
веселье царское кончается, как книга,
охота хороша, да только сохнут прыски,
и в оных больше нет добычи для челига.

Гроза на монастырь надвинулась остатне,
невидимо вокруг кипят смола и сера,
которыми грозит царевой соколятне
свистящею стрелой расколотая вера.

Пусть обвинения жестоки и взаимны,
но им отмерен век, до странности недлинный:
лишь тропари гремят, и слышатся прокимны,
и память вечная охоте соколиной.

Прошу прощения. если уже вывешивал - не помню.
Витковский

МЮНХЕН ГОТОВИТ ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ "СЛУШАТЕЛЯ"

Еще до Нового 2014 года Мюнхенско-Дюссельдорфское издательство ZaZa готовит второе, исправленное и дополненное издание двухтомника "Вечный слушатель". Формат А4, те же два тома, но с дополнениями. Книга будет продаваться on-demand (притом печататься в Москве и США), увы, уже только в мягкой обложке: около 900 страниц.
Цена при этом будет почти та же, что у первого издания.
С декабря - заказывайте, если кто-то заинтересовался.