Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Витковский

Из новой книги - "Ладья дураков"

АПОФЕОЗ ТРИДЦАТЫХ

Время рухнувших грез и разбитых корыт.
Трепыхаться смешно, возражать – бесполезно.
Был с обеих сторон этот тамбур закрыт:
слева – черный огонь, справа – белая бездна.

Превратилась Европа в бухой балаган,
загремела «Челита» на каждой малине,
и загнали в концлагерь румынских цыган,
и прошли олимпийские игры в Берлине.

Обвенчались в рабоче-крестьянском хлеву
всенародный почин и ударная стройка,
меньшинство объявило войну большинству,
запряглась и помчалась особая тройка.

…И все меньше пролеток, все больше машин,
и портреты таращатся строго и хмуро,
и отмерена жизнь на советский аршин,
и все шире советское царство гламура.

И уже не понять – где верхи, где низы,
что-то пеной всплывет, что-то ляжет в осадок,
а в продаже чужук, а в продаже казы,
потому как на мясо пустили лошадок.

Ни кокосов не знает страна, ни папай
да и небо в алмазах увидит не скоро.
Но зато на экране – Кинг-Конг и Чапай
и столица ликует, встречая Тагора.

Что паек, что зарплата – полнейший отстой,
и с желудком беда, да и почки в разладе.
Но на каждом прилавке «Ярлык золотой»,
и почти на любом – чернослив в шоколаде.

В колумбарии встал вертикальный погост,
для бедняг, не постигших советского блага
угодить в ледяное скопление звезд
Соловков, Колымы и другого Гулага.

И спешит ордена получать хлопкороб,
и в газетах все гуще клубящийся морок,
и пока что со Сталиным пьет Риббентроп,
и Одесса пока что танцует семь сорок.

Не взывает никто ни к суду, ни стыду,
все равно никому не понять ни бельмеса
в той стране, что бедой погоняет беду,
и хрустит под железной пятой Ахиллеса.
Витковский

"Град безначальный" - постскриптум

АПОФЕОЗ ШЕСТИДЕСЯТЫХ

Хуже нас никого нет.
Михаил Пришвин. Дневник

Спецхран, спецшкола, спецпаек, спецназ.
Нет никого на свете хуже нас.
Как не сказать спасибо Голивуду?
Империя выращивает гриб
среди меланхолических Кариб,
богоспасаемых по воле вуду.

Все – чередом, все с болью, все с трудом:
сплошной дурдом, Содом и Нородом,
опять из пятниц сделана неделя.
Запахнет мир проказой и чумой,
когда в Москву однофамилец мой*
на самолете вытащит Фиделя.

Тотализатор – двести к одному,
и никому еще не по уму
постигнуть, что уже закрыта касса,
но президент доверится судьбе,
и приговор подпишет сам себе,
и скоро доберется до Техаса.

То Чан Кай-ши, а то Мао Цзе-дун,
на колдуна взъярившийся колдун,
отказ стрелять и выстрел без приказа,
и тяжело держаться молодцом
стране с нечеловеческим лицом,
упрятанным в нутро противогаза.

Кого, кому, за что, когда и где,
не то Пен Дэхуай, не то Джу Дэ,
никто не разглядит через охрану,
сей индивид живет как неликвид, –
и никого в Европе не дивит
тиран, к тирану едущий в Тирану.

И снова меч ломается о щит,
и вновь железный занавес трещит,
и бесполезны голубые каски,
и не спасает ни один кордон,
и в Швеции клокочет Тихий Дон,
и выстрелы гремят в Новочеркасске.

Недобрый дух над городом висит,
и с Карлова моста глядит гусит,
как пенится отравленная брага,
никто еще не думает пока,
что старые долги за Колчака
несчастная выплачивает Прага.

…Попробуй нынче замани людей
в великий лабиринт очередей,
где выяснялось через полквартала,
что кончились яйцо и апельсин,
но водка есть, и хлеб и керосин,
и, как ни странно, этого хватало.

И даже вспоминать не тяжело
тот мир, где в две руки – одно кило,
и все равно – хоть масла, хоть повидла,
тот мир очередюги за вином,
тот мир, где пачка чая со слоном
свидетельством была, что ты – не быдло.

Мы этот мир узнали не из книг.
Пора поставить точку, и дневник
пора закрыть, о том не сожалея,
что кое-как допраздновали мы
спецкарнавал на шконках спецтюрьмы,
не дожидаясь эры Водолея.

*А. К. Витковский (1923-1994)
Витковский

Краудфандинг: издание книги "Град безначальный" вновь продолжается.

КАРЛ ГУСТАВ ЭМИЛЬ МАННЕРГЕЙМ. 1940

Почетный маршал, регент-берендей,
большой знаток людей и лошадей,
герой в бою, игрок на ипподроме,
корнет Кавалергардского полка,
не спасший адмирала Колчака
недолгий президент страны Суоми.

Конечно, утверждать я не берусь,
что он спасать бы стал Святую Русь,
но обмозгуем, на глазок прикинув
расчет возможных выгод и затрат,
коль усмирять мятежный Петроград
послал бы он сто тысяч белых финнов.

Пожалуй, через три-четыре дня
притихла бы тупая матросня,
пришипился бы город малохольный,
и поберег бы собственный живот
какой-нибудь Путиловский завод,
какой-нибудь, возможно, даже Смольный.

…Кавалерист не помышлял, поди,
чтó именно швейцарские вожди
в конюшне императорской устроят,
как всех своих жокеев обдурит
бухой эпилептический гибрид,
научно-фантастический зеброид.

Bien sûr, natürlich, varmasti, of course:
звалась его столица «Гельсингфорс»
не только петербургскими царями.
Видать, и не мерещилось ему,
как на нее посыплются в дыму
московские корзины с сухарями.

Случайно не случилось ли тогда
что лошадей заели овода,
и удержать не вышло колесницу?
И не был ли рогат или хвостат
прославленный сто первый депутат,
решивший сдвинуть финскую границу?*

Не выиграть ни скачку, ни пари.
Опять летели с неба сухари
у краешка всеевропейской свалки,
спастись пыталась моська от слона,
и шла позиционная война,
напоминая драку в коммуналке.

А дальше – царство памяти и снов,
и больше ни чинов, ни орденов,
любимая кобыла у лафета**,
дописана последняя глава,
и повесть мемуарная черства
как жесткая армейская галета.

Что наша жизнь? Музейный экспонат.
Мусолит Парка высохший канат,
пройдет лишь миг, порвутся волоконца,
но надо все же взять под козырёк:
хотя с трудом, но маршал уберёг
родной приют убогого чухонца.

*25 июня 1941 парламент Финляндии проголосовал за войну с СССР. Против не выступил никто; но из 200 депутатов 99 не стали голосовать. Объявление войны состоялось с перевесом в один голос.
** реальная лошадь по кличке Катя.

Витковский

Попытка войти в новую страну

Эган О’Рахилли
(ок.1670-1726)

Сапожки

1

Я стал владельцем княжеского дара,
Какого не сыскать дороже:
Мне вручена изысканная пара
Сапожек из испанской кожи.

2

Сапожки – образец работы чудной,
Сапожки – наилучшей моды,
Сапожки – средство от беды простудной,
Сапожки – для любой погоды.

3

Сапожки – красота носка и пятки,
Сапожки – для стопы услада,
Сапожки – без царапины, без складки,
Сапожки – словом, то, что надо.

4

Сапожки, мне подаренные ныне,
Сапожки, что умело сшиты
Из кожи той коровы, что в пустыне
Гигант стерег многоочитый.

5

Но Феб, чья страсть вовек не утолится,
Принудил Кадма к дерзкой краже,
И в темноте прекрасная телица
Ушла из-под надзора стражи.

6

Сапожки из наимягчайшей кожи,
Шедевр искусства настоящий,
На холоде настолько же пригожий,
Насколько на жаре палящей.

7

Иглы сапожной нет другой на свете
Что нитью их скрепила туго;
Ее, как выкуп, Туйреновы дети,
Доставили для бога Луга.

8

Таких сапожек не нашлось в наследстве
Стрелой сраженного Ахилла;
Утрата их сильней всех прочих бедствий
Аяксу разум помутила.

9

Рать мастеров, творя сапожки эти,
Отнюдь с работой не спешила;
Ушло в подземной кузне семь столетий
У демонов на ковку шила.

10

Стигийской коноплей разжившись черной,
Скрутили нить три мастерицы
Ее скрепили силой чудотворной:
Не разорвать, как говорится.

11

Берег их Дарий, как зеницу ока,
Но македонец отобрал их,
Великий Цезарь был убит жестоко
Из-за сапожек небывалых.

12

Из-за сапожек у богов в обычай
Вошло войной грозить друг другу;
Их числил Красный Дерг своей добычей,
И завещал их Балор Лугу.

13

Их в замке Сэнви сиды сохранили,
Они у Ивиль обитали,
Они чужды и сырости, и гнили:
И вот они моими стали.

14

Великий Домнал, вождь, герой любезный,
Сын Кахала, известный всюду:
Сапожки, дар его многополезный
Носить с почтением я буду.

15

Они – спасенье от беды падучей,
От астмы и от прочих хворей,
Они предотвратят несчастный случай,
Смягчат отчаянье и горе.

16

Могучий Оскар, баловень удачи,
Их получить хотел упорно,
Из всей Фианы славный наипаче,
За них боролся Голл Мак Морна.

17

Искали их Кухулин и Ку Рои:
О том не счесть известий верных,
Их Медб найти пыталась, и герои
Ниал Глундуб и Конал Кернах.

18

При Клонтарфе для Дунлайнга Второго
В бою сгодилась эта пара,
Будь Мурхад в ней, – глядишь, не так сурова
Была б назначенная кара.

19

Средь знати Кашела блистает ярко
Блюдущий древние обеты
Муж, удостоивший меня подарка –
Сапожек тех, что здесь воспеты.

20

Давным-давно средь англичан живущий,
Но, чуждых нравов не изведав,
Средь пошлости заморской только пуще
Он наших чтит отцов и дедов.

21

Гостеприимец, ласковый к поэтам,
Сомненьям чуждый и порокам,
Благой философ-меценат, при этом
На мир глядящий трезвым оком.

22

И не нужны ему ни в коей мере
Цепочки родословий длинных:
И без того всех благородней в Керри
Семья О’Доннахи долинных.

Связка

Сапожки предпочту любым сапфирам
И в путь пущусь небезопасный,
Моя утеха в прозябанье сиром
Подарок Доналла прекрасный.

Перевод с ирландского Е. Витковского

Примечание:
Что касается Феба, Кадма и коровы автор перепутал решительно все.
Зевс (а не Феб) похитил Европу, сестру Кадма, который был послан своим отцом, Агенором, на ее поиски. Посоветовавшись с Дельфийским оракулом, он получил указание следовать за некой коровой и построить город на том месте, где она ляжет [Фивы]. Желая принести корову в жертву, он послал за водой к колодцу Ареса, страж которого, дракон, убил посланников. Тогда Кадм убил дракона.
Опять-таки Зевс (а не Феб) превратил свою возлюбленную, дочь аргивского царя Ио в белую корову; но Гера, увидев корову, потребовала, чтобы Зевс ей ее подарил. Зевс отказать не мог, и Гера приставила стоглазого Аргуса Панопта ее стеречь. Тогда Зевс приказал Гермесу (а не Кадму) убить Аргуса и выкрасть Ио. История в тексте-любопытная смесь обоих мифов. Зевс перепутан с Аполлоном, Кадм с Гермесом и Ио с Европой.


Aodhagán Ó Rathaille
(c.1670–1726)

Ar bhrógaibh do bronnadh air

1
Dofuaras seoide is leor a mbreághthacht,
Dá bhróig chaoine mhíne bhlátha,
Den leathar dobhí san Bhairbre bháin teas,
Is tugadar luingeas Rí Philib thar sáile.
2
Dá bhróig shioscaithe ribeanta bhearrtha;
Dá bhróig bhuana i dtuargaint lánchnoc;
Dá bhróig leasuighthe bearradh go bláthmhar;
Dá bhróig dhíona ar fhíoch na mbánta;
3
Dá bhróig shaora is éadtrom fáscadh;
Dá bhróig shocara i ngorthaibh le námhaid;
Dá bhróig thana, gan chascar gan fáirbre;
Dá bhróig chliste, gan bhriseadh gan bheárnadh;
4
Dá bhróig chródha órdha ar árdaibh,
Dorinneadh den chroiceann do scothadh den bháin ghil,
An bhó dobhí dá díon ar fhásach,
'S dobhí dá faireadh ag an bhfathach go láinghlic.
5
Dobhí Phoebus tréimhse i ngrádh léi
Gur chuir Ceadmús i lionn dubh n-a deaidh-sin,
Gur ghoid í 'san oidhche báille,
Ó cheann céad súl an trú bhocht ghránna.
6
Bróga dhen chroiceann ní bhogaid le báistigh,
Is ní chruadhann teasbhach a mbarra ná a mbálta,
Ní longann gaoth a scéimh ná a ndeallramh
Ní thig asta is ní chrapaidh le láinteas.
7
An guaire shnadhmuigh a lasca 's a sála,
Guaire clúimh an Túis do b'áille,
Tug clann Tuireann tar uisce n-a n-árthach
Chum Lughaidh dobhí lúthmhar láidir.
8
Bróga b'fhearra níor cheapadar dáimhe,
Is ní bhfuair Aicil a samhail le sástacht,
In' oidhreacht thug treighead ar Aiax;
Ní bhfuair iad, cé dian a ráidhte.
9
An meanaith ler polladh an croiceann so ráidhim libh,
Dorinneadh den chruaidh ba chruaidhe dá dtáinig;
Seacht gcéad bliadhain na diabhail dobhádar
Ag déanamh deilg le ceilg Bholcánus.
10
Ar bhruachaibh Acheron d'eascair an chnáib dhubh,
'S a sníomh le cailleachaibh cuideachta Atrops
Lér fuaghadh feoir na mbróga ndearscnach
Le comhachta draoidheachta an trír ba láidir.
11
Dobhíodar sealad dá gceapadh do Dhárius,
Nó go rug Alastrum barra na gceárd air,
Dobhíodar tréimhse ag Caesar láidir,
Gur goideadh bréaga an tsaoghail dá lántroigh.
12
Dobhíodar tréimhse ag déithibh Fáilbhe,
Ag Lir clúmhail 's ag Lughaidh na láinchreach,
Ag Bodhbh Dearg, ba thaca le námhaid,
Is ag Balar béimionn éachtach ádhbhrach.
13
I mbruighin Mhaighe Seanaibh is fada dobhádar,
Ag Aoibhill 's ag draoithibh ársa;
A n-uachtar ní chaithid, ní chaillid a ndeallramh;
Dofuaras iad ón bhfialfhear fáilteach.
14
Domhnall† cneasda †mac Chathail do ráidhim libh,
Turcallach fíor, is taoiseach ádhbhrach,
De phór an Ghleanna ná feacadh do námhaid,
Do bhronn domh-sa na bróga breághtha.
15
Ní'l galar ná leighisid, treighid ná láincheist,
Ciach ná fearg ná fala le fánaidh,
Tart ná gorta, ná ocras cráidhte,
Peannaid ná pian ná diachair bháisbhruid.
16
Ionnta do ritheadh Oscar gach bearna,
I ngleoidhthibh 's i gcomhrac námhad;
Goll mac Mórna, cér mhór a cháil sin,
A n-iasacht ba mhian mar chách leis.
17
Ag Cúrí dobhíodar ráithe,
Is ag Cúchulainn Muirtheimhne ba thábhachtach,
Ag Meidhbh Chruachna do bhuadhadh báire,
Is ag Niall Glúndubh, is ag Conall Ceárnach.
18
I gCluain Tairbh is dearbh gur bhádar,
Ag Dunlaing dobhí súgach sásta;
'S dá n-iadhadh a n-ialla 's a bhfáscadh air,
Dobhéarfadh sé Murchadh ón iomaidh sin slán leis.
19
An tí do raid is feas a cháile,
Bile de ghriantsliocht Fianna Fáilbhe
De shaoithibh Chaisil, ba feardha, fáilteach,
Tug domh-sa na bróga breághtha.
20
Cé tá le sealad faoi Ghallaibh ag áitreabh,
Níor fhoghluim uatha cruas ná cráidhteacht,
Ní'l cinnteacht n-a chroidhe ná cáim air,
Acht dúthchas maith a shean ag fás leis.
21
Fear fialmhar is fial le dáimhe,
Fear tréitheach nár thréig a cháirde,
Fear bronntach, tabharthach, tábhachtach,
Fear socair suilt nach goirgeach gáibhtheach.
22
Ní seanchas bréige a scéidhe go hárd air
Ocht rí déag den phréimh ó dtáinig
Dobhí ag riaradh i n-iathaibh Fáilbhe
Ó Chas tsoluis go Donnchadh deághthach.

An Ceangal.

Is togha seoide mo bhróga is ní cosmhail riú puinn
Is cóir iad ar ródaibh na ngorm-úr-líog;
Fóirfidh mo bhrón-sa cé doilbh dubhach sinn
Gur toghadh damh-sa le Domhnall Ó Donnchadha buinn.
Витковский

Нетолерантное

МОСКВА ПОЛОУМНАЯ. МАЙ 1915

Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал.
Илья Эренбург

Империя неспешно шла ко дну.
Царь Николай проигрывал войну.
Похмелье и восторг в одном флаконе:
на свет явился город Петроград,
и поскакали к черту на парад
толпой с посольства сброшенные кони.

И вскоре до Кремля доплыл паром,
народу дали право на погром,
на спирт, пускай без права на закуску,
сошлась толпа Степанов и Гаврил,
а тот, кто по-немецки говорил,
садился на три месяца в кутузку.

Немедля затрещали черепа;
косая пролетарская толпа
недолго выбирала атамана,
и вскоре на Кузнецком, дребезжа,
с четвертого летели этажа
рояли в магазине Циммермана.

Не показавши носа из норы,
потомок чистокровной немчуры,
и вовсе ни про что не знав, не ведав,
Юсупов оставался глух и нем,
когда громили фабрику Эйнем,
когда топили всяких разных шведов.

Не змею уподоблен, но ужу,
кляня под хвост попавшую вожжу,
народных настроений не прощупав,
ни мысли не имея в голове,
примерно три недели на Москве
царил снохолюбивый князь Юсупов

Счастливых лиц кругом – невпроворот.
Всего-то и потребовал народ,
чтоб немцы на Камчатку убирались.
Начальство охраняло статус кво,
желая, чтоб в России никого
не оскорбляло “Ruβland über alles”.

Семиты уцелели, лишь барон
огреб за титул небольшой урон,
хоть быть могло куда пренеприятней,
но, воплотив еврейский страшный сон
спустив штаны, издатель Левинсон
стоял среди своей скоропечатни.

А что такого? Ведь всего три дня
в столице шла веселая резня,
кого прибили, так, видать, за дело,
и, сколько воду в ступе ни толки,
за эти, извините, пустяки
вояке настоящему влетело.

…История копала котлован,
в который раз дуванила дуван
страна блинов, икры и кулебяки;
все тот же продолжался карнавал,
пусть Эренбург еще не завывал
на всю страну, какие немцы бяки.

Да все течет, конечно, все течет,
и варианты все наперечет.
Опять народы морду бьют друг другу,
в столице жар, и холод, и озноб,
гремят куранты братьев Бутеноп
и движется история по кругу.
Витковский

Из книги "Град безначальный"

СТРУФИАН. 1864

В гербе страны – двуглавый конь в пальто,
сидящий на зазубренном заборе.
Непогребенный Неизвестно Кто
три дня лежал в Архангельском соборе.

Его сюда доставили с трудом,
обернутого желтою рубахой,
из города, где высился дурдом
над речкою Большою Черепахой.

Нередко наилучшему уму
не отличить комедий от трагедий.
Ищи теперь в веках того Кузьму,
что по-отцовски звал сыночка Федей.

Считал ли он, что все кругом враги,
и лучше будет их казнить заране,
и собирался ль вымыть сапоги
в каком-нибудь Индийском океане?

Кто для него устроил водевиль,
кто требовал того, чтоб он отрекся?
И был ли у него второй Яшвиль,
специалист по части апоплексий?

Поди сынка такого узаконь –
вмиг зашипит гадюка подколодна.
Но на Руси могуч двуглавый конь,
и волен царь считаться кем угодно.

Бегут, бегут бубновые тузы,
из Таганрога в горку и под горку,
чтоб в городе татарского мурзы
однажды угодить в большую порку.

Поди теперь молву утихомирь.
Любой сгодится образ для кивота,
и Неизвестно Что ушло в Сибирь
во имя искупления чего-то.

Шли слухи меж гиббонов и макак,
экспромт не отличался от экспромта,
и умножалось неизвестно как
сказание про что-то и о чем-то.

Что делать – трон достался племяшу.
Однако продолжать я не рискую:
весьма боюсь, что тайну разглашу,
притом еще хотел бы знать – какую.

Куда спокойней, право, для меня,
плевать в поток времен быстробегущий.
наследие двуглавого коня:
бессмертный оттиск на кофейной гуще.

Кимвалами гремит антропофаг,
не отличая форте от пиано
И в вечность уплывает саркофаг
величественной тайны струфиана.
Витковский

Это к сегодняшнему ,Всемирному Дню Писателя

ПОВАРСКАЯ МИСТИКА. ЦИТАДЕЛЬ ДВОЙНОЙ ЛАКИРОВКИ

Здесь было триста пятьдесят дворов:
Сюда селили царских поваров
Отравят – можно сразу всех повесить.
Здесь, в эти золотые времена,
Семей стрелецких было до хрена,
А поварских семей едва ли десять.

То зимний гром, то государев суд,
То гнева всенародного сосуд,
Гудела слобода, не умолкая,
Здесь было до Кремля подать рукой,
И слобода считалась Поварской,
Пока не оказалась воровская.

Здесь украшенью города весьма
Способствовало «Горе от ума»,
А как еще врагам покажешь норов?
Теперь к фасаду лепится фасад,
И чуть не два десятка амбасад
Хранят покой господ амбасадоров.

Не каждому вот так свезло в Москве:
Из трех церквей снесли здесь только две.
Обуглилась последняя просвира,
Но много было тут опричь того:
Хаза бояр известных, Хитрово,
Боярыни Морозовой хавира.

Сегодня можно обнаружить тут
Словесности изящной институт,
Оплот советских пионерских зорек,
Он все еще циничен и ретив,
Ему плевать, что весь его архив
Давно и кисл, и максимально горек.

Близ Кудрина, стрелецкой слободы
Ростовские толстовские сады:
Там процветает с рожею бандитской
Еще один литературный дом
Эстезией Петровною блюдом
На Поварской и на Большой Никитской.

Дубовейшая всех дубовых лож,
Лгунами недовылганая ложь
Икает и рыдает ошалело,
Но прочности ее запас не мал,
Здесь император ногу поломал,
А лестница при этом уцелела.

Здесь бабушки косили под гетер,
Здесь пел Фазиль Абдулыч Искандер
Блаженство сулугуна и чечила,
Кто ел сие – тот знает и поймет,
Но кто здесь пил – тот пил совсем не мед,
Питье любое здесь тогда горчило.

Здесь блохи шли в уверенный галоп,
Здесь представал слоном убогий клоп
Хорек хотел считаться росомахой,
Я состязаться с ними не дерзал,
Но мнился мне родным дубовый зал,
Что для других служил дубовой плахой.

То мертвый штиль, а то девятый вал
Но были те, кто здесь голосовал,
Не дальнозорки и не близоруки:
Историки, понятно, промолчат,
Но из смолы забвения торчат
Все эти слишком поднятые руки.

Здесь длился безусловно неспроста
Литературный танец у шеста,
Похабщиной начальство развлекая,
Про чукчу тут рассказывал казах
Поскольку без повязки на глазах
Глуха, как пень, Фемида Поварская.

…Таков последний музыки причал.
Мочало есть начало всех начал,
Хер до колена, море по колено,
И далее рассказывать – на кой?
Здесь нет литературы никакой,
Затем, что нет и не было Верлена.
Витковский

99 лет со дня рождения Ивана Елагина

1 декабря 1918 года в городе Владивостоке родился Зангвильд-Уотт-Иоанн Март, он же Иван Венедиктович Матвеев, известный ныне как поэт Иван Елагин.
В 1970-е годы мы переписывались. В конце 80-х, сразу после его смерти мне как-то подумалось, что надо что-то в его память сочинить.
Сочинилось -

* * *
«…И лист мелькает…»
Иван Елагин

Кленовый лист – совсем не флаг Канады,
но подчиняет мысли, чувства, взгляды,
но – он часов осенних господин.
Он – цвета крови не вполне арийской,
и русский крест под надписью английской,
быть может, вижу нынче я один.

Как будто не всерьез, а понарошку
умелец врезал в мраморную крошку
и восемь цифр, и между ними – нить.
Да, здесь, у древних вод Мононгахилы,
конечно, будут новые могилы.
Америка умеет хоронить.

Но, красный лист, не прерывай же танца!
Кружи привычный взгляд американца
и прорезями дивными сквози,
пускай хотя на миг отступит горе,
как свечка во Владимирском соборе,
то вверх, то вниз, то вверх, то вниз скользи.

Былое, отворись, отдерни шторку,
дай повидать Владимирскую горку,
Харбин, Саратов – всю колоду карт,
все – либо цвета крови, либо смоли,
жизнь рассеклась на две неравных доли,
в июне оборвался месяц март.

А карты – липа, ни одной без крапа,
без фетра шляпа и пальто без драпа,
а в пригородах бомбы и пальба,
а позже – вовсе жребий неизвестен,
и лишь один великий драп нах вестен –
глядишь, еще да вывезет судьба.

… Но я строку печально обрываю,
я, как овчарка, мчусь вослед трамваю –
нет, не догнать, и осень на дворе.
Продлись хоть миг, наш век недолговечный,
а дальше – только крест восьмиконечный
и всю судьбу вместившее тире.

Упасть, ползти на ослабевших лапах,
земли осенней втягивая запах,
он все слабее – зимний воздух чист.
Пора покою, и пора порядку,
лишь кружится, впечатанный в сетчатку,
кленовый лист, кленовый красный лист.
Витковский

К ЮБИЛЕЮ ИЗГНАНИЯ ПОЛЯКОВ ИЗ КРЕМЛЯ

ИСААК МАССА. ПРОМЕМОРИЯ МОРИЦУ ОРАНСКОМУ. 1613

Неверно говорят, что московит
всех более на свете страховит:
кто так речет – молчал бы, не позорясь.
Среди негоций и других трудов
я восемь прожил в той Москве годов.
Прими мой робкий труд, великий Морис.

Вполне предвзятых мнений сторонясь,
скажу: не столь давно великий князь
привержен стал отеческим заботам:
он первенца немедля утопил,
затем второго посохом убил,
а третий оказался идиотом.

Тот вовсе не готовился в цари,
как ты на сей вопрос ни посмотри –
не нужен скипетр нежным мальчуганам.
О том, пожалуй, говорить не след,
он был царем почти пятнадцать лет
но был, увы, политиком поганым.

Однако шурин старшего царя
шалался возле трона не зазря,
и, младшего считая за болвана,
смекнул: кому, кого, зачем, куда,
не пожалел старанья и труда
и был убит четвертый сын Ивана.

...Боюсь, увидеть можно за версту:
я нынче что-то лишнее плету
об этом самом Годунове, то бишь
уместно сей расхваливать бардак:
в России брякнешь что-нибудь не так,
и сам себя немедленно угробишь.

...А впрочем нет, совсем наоборот:
возненавидел деспота народ,
он на Москве считался зверем сущим,
и, чтоб не заморачиваться впредь,
ему бояре дали помереть,
как он давал владыкам предыдущим.

Еще не вовсе оный царь протух
когда от Польши прикатился слух
что царь воскрес, и что не Годунов он:
был этот парень тот еще петух,
и весь народ челом о землю – бух,
и был он всем народом коронован.

Однако у судьбы готов ужал:
и слух среди народа пробежал,
что все поляки суть ночные тати.
Обратно в Польшу покатилась весть:
хоть всех волков теляти можно съесть,
да только царь не может есть теляти.

Описывать подробно не берусь
как в эти дни рассвирепела Русь,
и, меж собой немного покалякав,
вошла в неописуемый азарт,
и буря околесиц и чехард
пошла крушить и немцев и поляков.

Я нынче никого не обвиню,
что перешло махалово в грызню,
что Русь явилась в новой ипостаси,
когда что белый день, что темный лес,
когда то хай, то буча, то замес,
то драки, то бои, то свистопляси.

И как-то сразу стало тяжело,
совсем, весьма, и слишком, и зело,
и порешил народ, слегка подумав,
что слишком горек Вавеля нектар,
что лучше уж хлебать кумыс татар,
что Сигизмунды хуже всех Кучумов.

Давай-ка ты, незваный гость, приляг.
О том и не хотел бы знать поляк,
да только жизнь дороже для рубаки.
У Сигизмунда больше нет идей:
в Кремле поляки режут лошадей,
и скоро их самих съедят собаки.

...В России нынче та же чехарда,
с ордой воюет новая орда,
и на воров войною ходят воры.
Все кончится в ближайшие года,
но, коль посольство отправлять туда,
то не с кем там вести переговоры.

И, возвратясь к родному очагу
я только скромно уповать могу
читателя найти в достойном принце,
в чьих жилах кровь Оранская течет.
Смиренно вам вручаю сей отчет,
великий воевождь семи провинций.
Витковский

Дункан Маккей. Элегия о гибели в Гайкском лесу

В последнее Рождество XVIII века долину Баденох в Хайленде облетела весть: ушедший в горный Гайкский лес «Черный Капитан», он же «Черный Офицер» Джон Макферсон (1724-1800) вместе с четырьмя молодыми спутниками погиб в горах, когда охотничий домик, в котором они укрылись, раздавила каменная и снежная лавина. Репутация у Черного Офицера была хуже некуда: он занимался «черной вербовкой»: подбрасывал юношам в карманы «королевский шиллинг», после чего они автоматически становились солдатами. Видимо, он набирал себе полк для продвижения по службе, но народ подозревал его в худшем, и когда он погиб подобным образом, немедленно пошел слух, что у него пришел срок расплаты с дьяволом: в первое Рождество после того, как ему исполнилось 75, да еще в круглый 1800-й год он принес в жертву и себя и спутников. Чем дальше от долины Баденох передавался рассказ, тем больше он обрастал подробностями; имеются рассказы о нем у Вальтера Скотта, у Джеймса Хогга и у Эндрю Лэнга.
Надо сказать, что, кроме элегии Дункана Маккея, существует еще и элегия на ту же тему, сложенная также местным поэтом Малькольмом Макинтайром (1755-1830), возможно, даже более знаменитая, но для перевода я выбрал эту – более всего потому, что его «Элегию на смерть Джеймса Макферсона» я давно перевел.
Написание имен я оставил гэльское.


Дункан Маккей
(ок. 1730 –1825)

Элегия о гибели в Гайкском лесу

Век отошел, и Рождество
Явилось средь ветров и хлада,
Но мы решили, что его
Считать за Рождество не надо.

Не праздник, – только холода.
Не смех и радость, а печали.
Одни лишь горе и беда
Тогда нам в двери постучали.

Был ледяным олений бор,
Пурга ярилась над долиной,
И был зачитан приговор
Той ночью, тягостной и длинной.

Мы с ног валились на ветру,
Заледенела вся округа,
И нам про мертвых в том бору
Ни слова не сказала вьюга.

Нас ждали грустные дела,
Зачем-то важные фортуне.
Мы в горы шли забрать тела
Мужчин, погибших накануне.

Там сгинул Черный Офицер
Седой старик в немалом чине.
Куда бы лучше, например,
Ему погибнуть на чужбине.

Он четверых позвал с собой,
Не давши времени на сборы.
Они за ним пошли гурьбой.
Он с ними торопился в горы.

Он, с неизбежным не борясь,
Шагал в застывшие дубровы,
И реял ветра черный князь,
Всех пятерых забрать готовый.

И, коль об этом речь пошла
Любому станет ясно дале:
Он предал смерти лишь тела,
Они свое перестрадали.

Томилось тело, в ночь спеша,
Однако не томилась боле
Освобожденная душа,
Воспрянув к Небу от юдоли.

Всегда пред горестью такой
Живущим, а не мертвым худо.
Не скоро низойдет покой,
Мы на земле еще покуда.

Пока не грянул трубный глас
В душе молитесь, как во храме.
Не за морями смертный час,
И смертный час не за горами.

Зане хула и похвала
Для вас да пребывают чуждо.
Зане награду за дела
Господь назначит коемуждо.

Жестокий воин никогда
Не брезговал вербовкой черной,
Давая повод для суда,
Для сплетни, тяжкой и позорной.

Я все сказал, но лишь на треть,
Но и того довольно ныне,
Увы, чтоб оказаться впредь
Неуважаемым в долине.

Мечтой охотничьей томим,
Шел Дональт, зла не ожидая,
И следом Шемас шел за ним;
При них – борзая молодая.

В их гибели – не их вина;
Теперь оплакивают сына
Там, где гористая страна,
И там, где стелется равнина.

И я печали не таю
О Дональте, питомце чести,
Кто и собакам и ружью
Был верен, как жених невесте.

И Доннах тоже был таков,
В стране, где все живут трудами,
Где не бывает чужаков,
В стране, где мир царит годами.

Его доход хороший влёк,
Полны амбары были житом,
Но он держал свой кошелек
Для милосердия открытым.

Он не остался взаперти,
Когда трещала домовина;
И он почти сумел уйти,
Но догнала его лавина.

И Йану тою же тропой
Легко шагалось молодому.
И ждал его отец слепой,
И сын не возвратился к дому.

Едва знаком был с ними я,
Мешают годы поневоле,
Но говорили мне друзья,
Что мир без них – как хлеб без соли.

На четверых – одна беда,
Но мы не вспомним об утрате
В тот недалекий день, когда
Откроют книгу благодати

В наследство горечь нам дана,
Печаль долину навестила,
И только ваши имена
Теперь сияют, как светила.

Кто обмануть решает ад,
Чей умысел надежно спрятан,
Тот лжет, что он не виноват,
Лишь потому, что виноват он.

Тоски не выразят слова,
Для них не подобрать мотива,
Печальна песня Рождества,
Мучительна и некрасива.

Речей красивых больше нет,
В высотах звезды отблестели,
Запомнится на сотни лет
Невзгода нынешней метели.

Немая горная гряда
Бедой ощерилась овражной.
Дешевой шлюхой был всегда
Проклятый Гайк, колдун продажный.

Не ждите старческих седин,
За все – одна и та же плата.
Спешите отыскать притин
До наступления заката.

Перевод с шотландского гэльского Е. Витковского

Donnchadh MacAoidh
Donnchadh Gobha
Duncan MacKay
(c. 1730 – c. 1825)

An Nollaig mu dheireadh de’n cheud

An Nollaig mu dheireadh de'n cheud,
Cha chuir sinn an cunntas nam mìos;
Gu ma h-anmoch thig i 'rìs,
Bu ghrìomach a bhean-taighe i.

Cha d' fhag i subhailteach sinn,
Cha d' fhuair i beannachd 's an tìr,
Cha d' thàinig sonas r'a linn,
Ach mi-thoilinntinn 's anshocair.

Shéid a' ghaoth 'am frìth nam fìadh,
Nach cualas a leithid riamh,
'S chuir i breitheanas 'an gnìomh,
A bha gun chiall, gun fhathamas.

Bu chruaidh an cath 'san séideadh garbh,
As nach b'urrainn aon fhear 'falbh,
'Dh' ìnnseadh ciamar chaidh an t-sealg,
Dhe 'n làraich mhairbh 'thoirt naidheachd dhuinn.

Rinn sinn an cruinneachadh fann,
'S cha b'ann gu cluich air a' bhall,
Ach 'thoirt nan corp as an fhang,
An gnìomh a bh' ann bu ghrathail e.

Bha ’n t-Othaichear Dubh air an ceann,
Chuir e cùl r'a thigh 's r'a chlann;
Nan tuiteadh e 'n cath na Fràing,
Cha bhiodh a chall cho farranach.

Bha cruaidh fhortan dha 'san dàn,
Thionail e fear dhe gach sràid,
Gu bothan nach do choisrig iad,
Mu thoiseach snaim nan clachairean.

Dalladh a' bhreitheanais chruaidh,
'Mhort e fhéin 's na bh'ann de shluagh;
Bha Prionns' an athair mu 'n cuairt,
'S gu 'n d' fhuair e buaidh an latha sin.

'S duilich leam ni eile th' ann,
Air am bi mòran a' cainnt,
Bha eirbhir nan corp air a cheann
Na dh' iompaich ann am plathadh iad.

Fhuair a' cholunn céusadh cruaidh,
'S a' ghleann dorcha 's nach robh truas,
Mu'n do thog na spioraid suas
Gu sonas buan nam flaitheas iad.

'S géur na saighdean 'n cridh' an t-sluaigh,
Bho 'n d' thog e 'chreach 'san anuair:
Ach biodh bhur dòigh 'am fuil an Uain,
Gu 'm faigh sibh 'n suaimhneas roimhibh iad.

'S coma ciamar thig am bas,
Co dhiù 'a a' mhuir no 's a' chàrn,
Moladh sibhse Rìgh nan gras,
Gu bheil Fear-téarnaidh 'feitheamh ruinn.

Na tugaibhse breith lochdach, luath,
Air ciamar thàinig an uair;
'Sann o'n Bhreitheamh Mhòr tha shuas
Gheibh daoine duais an abhagais.

Recruitigeadh dubh gun àgh,
Cha robh riamh leis ach 'na spairn,
'S chuir e saltraigeadh dhe ainm,
A bhioa luchd-anacainnt 'g aithris air.

A' chasg mi-rùin 'us droch sgéil,
Tha trian m'òrain-sa gu léir;
'S tha teaghlach Baile-Chrodhain fhéin
A' cur mo spéis 'an amharus.

Dòmhnull Mac-Fhionnlaidh nam beann,
Dòmhnull na Tulaich a bh' ann,
Le lodhainn ghasda guu fheall,
'Us Séumas Grannd a' feitheamh air.

Is mòr an ionndrain e 'n àm
A bhi 'cur faoghaid feadh bheann,
Eadar machair shios nan Gall,
'Sa suas gu ceann Srath-Fhaireagaig.

Bu ghill' e 'bheireadh spòrs do rìgh,
Le 'choin 's le 'ghunna neo-chlì;
Bha e connspuinneach 'san strìth,
'S bu mhìn 'sa ghabhail rathaid e.

Donnachadh Mac-Phàrlain [3] gun fheall,
Bu deadh fhear-an-tighe bh' ann;
Làmh fhoghainteach an srath 's an gleann,
Nach faiceadh call an atharraich.

Bu mhath leis pailteas mu làimh,
'S cha b' ann gu 'f halach air càch,
Air a sporan cha bhiodh snàim,
'N uair 'thigeadh àm a chaitheamh dha.

B' fhear spòrs e, comuinn 's gràidh,
Ged thug e seal uainn air chall,
Mu 'n d' fhàs e odhar, anart chàich,
Thug pailteas làmh gu cairidh e.

Bha Iain òg à Fodharais ann,
An geard a' bhaile rinn e bearn;
Ged dh' fhagadh sin athair dall,
Cha b' innisg ann 'sa' bheatha s' e.

Bha e òg gu tigh'nn a' m' chainnt,
Cha robh m' eòlas air ach gann,
Tha mi 'cluiuntinn aig luchd-dàimh,
Gu 'm b' ionndrain anns an talamh s' e.

A cheathrar a fhuair pronnadh chnàmh,
Tha an latha 'tighinn gun dàil,
'N uair 'dh' fhosglar leabhar nan gràs,
'S am faighear sàbhailt' fhathast iad.

Is lòn d' ar n-anmaibh bhur sìth,
'S bhur n-ainmeanan fhaighinn sgrìobht',
'N òighreachd a's gile na ghrian,
A choisinn Righ nan aingeal dhuinn.

Gach neach 'tha 'g imeachd fo an spéur,
'Their gur h-e a neo-chiont féin,
'Tha 'ga shaoradh bho dhroch théum,
Tha spiorad bréìg' a' labhairt rìs.

Sguiridh mi thuiridh nach fhiach,
Cha dean mi tuilleadh 'chur sìos,
'S dona 'n ceòl do 'n Nollag i,
Aig a ro-mheud 'sa sgaradh sinn.

Ach bruidhnidh 'n linn a thig an àird,
Am nùle bliadhna so slàn,
Air a' bhreitheanas so bh' ann,
'S an sgrios a bh' anns a' chathadh ud.

Gadhaig dhubh nam feadan fiar,
Nach robh ach 'na striopaich riamh,
'Na ban-bhuidsich 'toirt 'na lìon,
Gach fear le 'm b' mhiannach laidhe leath'.

O, dùisgibh-se mu 'm fas sibh liath,
'S dlùithibh bhur cas ris an t-sliabh,
Féuch gu 'm bi bhur fasgadh deant',
Mu 'n téid a' ghrian a laidhe oirbh.