Евгений Витковский (witkowsky) wrote,
Евгений Витковский
witkowsky

Category:

Сергей Петров

Вот и дожили, вот и дождались.
В "Водолее" в серии "Серебряный век. Паралипоменон" вышло Собрание стихотворений величайшего и пока что не очень, мягко говоря, известного читателю, которого принято называть "массовым", поэта - Сергея Владимировича Петрова (1911 - 1988).
Прежде всего, позвольте поздравить с этим событием нас с вами, дорогие любители поэзии.
Поздравить Александру Александровну Петрову, akula_dolly - с тем, что она наконец может взять в руки книгу стихотворений Сергея Петрова и еще раз прочесть то, что много лет бережно хранила, а потом столь же бережно вычитывала из рукописей, готовя книгу к печати. Поздравить - и поблагодарить.
Поздравить и поблагодарить Владислава Резвого, сосоставителя и научного редактора книги - с тем, что его пятилетний труд по разбору архива увенчался изумительным по красоте и великолепным по качеству изданием.


Книга вот-вот поступит в магазины. Ее выходные данные:
Петров С. В. Собрание стихотворений: в 2 кн. - М., Водолей Publishers, 2008 (Серебряный век. Паралипоменон).
Составление, подготовка текста А. Петровой, В. Резвого.
Послесловие Е. Витковского.
Оформление М. и Л. Орлушиных.
ISBN 978-5-9796-0118-2

Стихи Сергея Петрова (правда, очень небольшую их часть) можно прочесть в Библиотеке сайта "Век перевода"
http://www.vekperevoda.com/books/spetrov-selected/index.htm

А мое послесловие - по сложившейся уже традиции - предлагаю вашему вниманию.



"НЕТ, ХУДОЖНИК, НА ТЕБЕ ВИНЫ!.."

…Он родился в Благовещенье.
На протяжении чуть ли не полувека он вставал ни свет ни заря и писал стихотворение всегда с одним и тем же заголовком “Mir zur Feier” – «Мне к празднику». Заголовок, как уже догадался читатель, взят из раннего Рильке, рука об руку с которым прошла вся жизнь Сергея Петрова. Он очень любил свой день рождения. Для него это был очень важный день. Он словно бы ставил ту единственную отметку, которую был вправе поставить: «Я прожил один год, у меня праздник. И я отчитываюсь за этот год и пишу к этому празднику стихотворение, всегда верлибром, напряженно, нервно, аллитерированно, но непременно верлибром». И это не странно: мастер виртуознейших форм – от древнеисландской висы до стиха французских сюрреалистов – в этот день снимал с себя вериги формы. Нельзя сказать, что верлибр он не любил, но знал откуда-то, что в этот день иначе писать нельзя. Если собрать эти стихи по годам, получится немалый сборничек – жизнь он прожил долгую. В первом томе собрания сочинений Петрова, который вы держите в руках, изрядная часть этих его верлибров. Кстати, не удивляйтесь, что держите вы в руках два тома, а мы говорим об одной книге. Лирика 1920–1980-х годов – отчет перед Богом за две трети столетия – просто не поместилась в один том, и его пришлось делить на две книги. Нам повезло: архив Петрова цел. Человек, который провел в тюрьме 3 года, а в ссылке 17, не стал классиком в XX веке. Это заветное наследство ныне достается веку XXI. Конечно, в будущем литературоведение вернет его к тому столетию, в котором прошла его жизнь, но пока что для нас открытие творчества Сергея Владимировича Петрова – такое же нежданное широким читателем явление колоссального масштаба, каким несколько раньше стали, к примеру, открытия неведомых нам имен Даниила Андреева, Сигизмунда Кржижановского. Без них немыслима русская поэзия, русская проза, русская философия. Немыслима отныне есть и будет русская поэзия во многих ее жанрах и без творчества Сергея Владимировича Петрова. Сказать о нем, что он стал большим поэтом, – не сказать ничего. Аркадий Штейнберг, когда ему сказали, что своим переводом «Потерянного рая» он обеспечил себе место в русской поэзии, обычным своим ворчливым тоном сказал: «Знаете, русская поэзия – это такая армия, в которой взводами командуют генералы». Приятно подтвердить, что в доме Е. Витковского на Садовой-Каретной в Москве, в двух шагах от Триумфальной площади, в начале 1980-х Сергей Петров читал стихи. Второе отделение этого вечера даже удалось записать (если войдете в интернет, то легко найдете эту запись). Среди хохочущих над невероятными алкеевыми строфами про отшитого Юпитера явственно слышен голос Штейнберга: «Во дает!» По меньшей мере один раз встретились и Штейнберг с Петровым. А кого только не знал Петров! От Андрея Белого до тех, кто в 1980-е в Санкт-Петербурге так безобразно отнеслись к нему. При жизни было напечатано не больше десятка его стихотворений, а на виду так и вовсе одно – в «Новом мире» была опубликована фуга «Рерих». Фуга – жанр, который мы не в силах до конца донести до читателя. Кто не видел автографов Петрова, тот не знает о нем и половины. Кто не слышал его голоса, не знает еще четверти. Он писал специально разработанным калиграфическим почерком, положив перед собой шариковые ручки семи разных цветов. Каждый цвет соответствовал отдельному голосу. Семиголосая фуга записана семью цветами. Если бы мы захотели ее воспроизвести так, как надо, пришлось бы пользоваться фототипией. Читатель не смог бы читать, а издательству никаких денег не хватило бы на цветную печать. Чем-то приходится в нашей жизни жертвовать. Пока пусть дойдут до читателя хотя бы сами стихи. Но жанр фуги в русской поэзии закреплен Петровым, и рано или поздно отдельный сборник фуг выйдет в свет. Вот только вряд ли будет ее легко читать. Хотя что особенного? «Аллилуйя» В. Нарбута тоже первоначально была отпечатана славянским шрифтом, за что и была сожжена (сохранились считанные экземпляры). Пришлось перепечатать как у всех. Владимир Нарбут был большим поэтом, только полиграфическая невозможность издать стихи так, как следовало бы, роднит Нарбута и Петрова. Возник этот жанр, вероятно, потому, что Петров и не надеялся что-то увидеть напечатанным. Когда единственная фуга («Рерих») пошла в печать, то и вопроса не было о том, чтобы попытаться воспроизвести цвет. Не до жиру, быть бы напечатану. Спасибо Олегу Чухонцеву, он все-таки заставил читателей ее увидеть. А бедный читатель ничего не понял: то ли кракен перед ним был, то ли осьминог, то ли шаровая молния. Мало для кого, даже когда рухнули все оковы цензуры, дорога в печать оказалась выстелена такими раскаленными плитами. Ни один издатель не мог понять, почему он должен это печатать. По сей день единственная книга Петрова, к тому же единственная его поэтическая книга, вышедшая в XX веке (Избранные стихотворения. СПб.: ЭЗРО, 1977. тираж 500 экз) –чуть больше полусотни стихотворений. Книгу разглядели только истинные ценители поэзии да книжные спекулянты, на которых в России, как на трех китах-жучках, стоит культура. Спасибо вам, даже если вы дерете с нас три шкуры. Зато пусть с переплатой, а мы можем достать книгу и достать ее легально.
В конце 1960-х я сам был таким жучком-холодником с полным портфелем эмигрантской литературы, пребывая совсем не в ссылке. Но мне везло. В 1971 году я уже печатался. Тогда же или годом позже приехал в Питер. Меня отвели к Петрову. Творчество его переживало такой расцвет, какого иной поэт не дождется и за всю жизнь. Он читал «Босха», а в следующий мой приезд «Жизнь Званскую». И я понял, что мне дано великое счастье: я нашел учителя. Знать ему об этом было не нужно. Всё, что у него можно было взять, я и так брал, и не только я, хотя с учениками Сергею Владимировичу, пожалуй, не очень везло – по пальцам одной руки перечислю: ныне уже ушедшие от нас в лучший мир Светлан Семененко, Вера Френкель, еще 2–3 имени. Хочется думать, что Сергей Владимирович не намыливет сейчас с той стороны мне шею, а если и намыливает – я согласен: Бог с ней, с шеей, поэзия того стоит.
О некоторых поэтах говорят, что суди их не суди, а родной язык на 2–3 тысячи слов они расширили (имею в виду не только русскую литературу). Не хотелось бы называть тех, о ком сейчас думаю, но таким поэтом был, в частности, Б. Пастернак. Он принес в русскую поэзию свою домашнюю лексику, и оказалось, что ничего из нее не используется решительно никем. Таким поэтом был О. Мандельштам. Как ни странно, отчасти таким поэтом был Игорь Северянин. М. Л. Гаспаров справедливо заметил, что как к нему ни относись, а ни у кого в Европе такого явления нету. К тому же без Северянина не было бы Пастернака. Таким поэтом, безусловно, был Н. Клюев, чья слава тоже придется на XXI век (жаль, если на XXII). Эти поэты пришли в русскую литературу с огромным словарем неиспользованных, никем не тронутых слов. Петрова можно было просто слушать, не задавая ни одного вопроса, только попросив рассказать о том или об этом. Например: «Сергей Владимирович, хорошо ли думается?» Этого было достаточно. «Вы знаете, – говорил он, – я тут набрел на ономастическую бомбу: имя Всеволод – нерусское, потому что есть свидетельства того, что форма этого имени – Сиволод. Считается она просторечием, а я тут покумекал и сравнил источники. Так вот, как раз Всеволод и есть просторечие, а правильная форма – Сиволод, то есть Сигвальд. Имя это скандинавское. Ономастическая бомба, Женя! Брошу ее на какую-нибудь конференцию». Не знаю, бросил или нет, но было жутко интересно. А Сергей Владимирович уже переходил на другую тему. «Вот вы меня спросили о падеже, переходящем на предлог. О предложном падеже я, наверное, знаю больше всех в России. Вы читаете Мельникова-Печерского? Вы его любите?» Я читал, хотя понятия не имел, какое отношение он имеет к предложному падежу. «Вы знаете, ведь ударение может менять смысл всей фразы. Пришлите купчую нá дом и на дóм. А у Мельникова встречается: купить меха нá золото». Тут становилось совсем интересно, так как значимое слово вообще лишалось ударения. Позже я нашел это место. Только ударение стояло в традиционном издании, а в советском было смыто волной Реки времен. Хочется, верить что в новом тысячелетии и ударения вернутся на место. Как-то я между прочими разговорами сказал, что вопрос о том, как переводить название раннего сборника Рильке “Advent”, лучше всего Филипповки, потому что время католического Адвента совпадает с временем Филипповского поста у православных, а Рильке был очень близок к России, когда писал эти стихи. Внезапно Сергей Владимирович откинулся от стола и, как сытый кот, облизнулся: «Как приятно, – сказал он, – что есть молодые люди, знающие такие слова, как Филипповки». Наглости мне было ни тогда не занимать, ни теперь, и я сказал ему: «Можете проверить. Я могу провраться, но стараюсь учить ударения в русском языке». – «А я, Женя, последние 20 лет только и учу, что русский язык. А скажите, на каком острове стоит Архангельск?» Ну, Алексей Федорович Лосев говорил, что Гомера он знает твердо, а я знал твердо Бориса Шергина, и меня было не сбить такими вопросами. «Сóломбала, Сергей Владимирович, Сóломбала! Знаю, ловите на том, что я скажу Солóмбала или Соломбáла. Я такого не кушаю. Но сразу сдаюсь, если заставите диктант глаголицей писать. Пытался, но так и не выучил». Поэт смотрел на меня своим невероятным взглядом то ли лесовичка, то ли Ремизова и сказал: «А зачем она нужна? Я ее тоже давно забыл. Вот уставом писать умею, но тоже не пойму, зачем он нужен». Правда, дальше, при моей попытке перейти на пинежский диалект, он не оставил от моих знаний живого места, но чувствовалось: это уже он перешел на новый уровень общения. Он переходил на немецкий и ужасно огорчался, что я не знаю ни единого скандинавского языка, но утешался: «Ничего, вы голландский знаете. А среди скандинавов кто поэты? Только шведы – эти, конечно, да. А в исландских стихах что великое? Аллитерация, красота формы, а души, ума и поэзии – с гулькин нос». Он, правда, выразился иначе, но я уж лучше не буду цитировать. Как он умел говорить! Как-то раз он приехал в Москву на день-два и снял какую-то загадочную квартиру на первом этаже на Палихе. Хотелось есть, в холодильнике было пусто. «А давайте, Женя, найдем какую-нибудь столовку». – «Сергей Владимирович, а не отравимся?» – «Со мной вы не отравитесь. Я такое нюхал – и точно знаю, можно есть или нет. Я ведь по гигиене специалист». (Много лет спустя я узнал, что он действительно читал лекции по гигиене.) В столовой были одни сосиски, и это было даром Божьим. Чтобы в советское время да сосиски? Кто тогда жил, тот и не поверит: чтобы прийти в столовую да просто сосиски найти… Но С.В. было мало. Он шел на раздачу и говорил: «А что ж вы их голыми подаете?» Холеная раздатчица строила глазки совсем не мне. Она говорила: «А во что, вы считаете, их надо одевать?» – «Не во что, а чем, – поправлял поэт. – Их надо одевать, например, в капусту. Тушеную. Можно кислую, можно свежую. Но неужели вам жаль капусты? Вы же богатые, у вас есть сосиски». Очередь стояла в немом оцепенении, как в последней сцене «Ревизора», а С.В. заливался соловьем, перечисляя все варианты капусты, в которой он был бы сейчас рад увидеть эти сосиски. Чувство было такое, что еще минут десять поговорит – и возникнет вожделенная капуста, но было пора идти. Шли мы в издательство. Удавалось порой выбить кой-какую работу для Петрова. Господи прости, стыдно про эту работу вспоминать. Лучшее, что можно было для него достать, – это незабвенная поэзия ГДР, не к ночи будь помянута. Что сказать об этой поэзии? Поэзия нового типа, как назвал бы ее С. Липкин. Она писалась по-немецки (на самом деле), читал ли ее кто в ГДР – не знаю, но предназначалась исключительно для перевода на русский – и щедро переводилась. Библиотека литературы ГДР гарантировала нам устойчивые две-три зарплаты в год. Кончалась одна – начиналась другая. Сколько дряни мы перевели! Мы – это те, кто называл себя тогда германистами. И по именам-то не хочу поминать тех, кого приходилось переводить, а были они вовсе не бездарны. Петров всерьез жалел, что нету какого-нибудь социалистического куска Швеции. Уж точно тамошняя литература была бы разрешена и финансировалась из МИДа. Впрочем, переводить ему всё же разрешали. Он писал мне в начале 1970-х, что в жизни он решил перевести не так много – роман датского писателя Й. П. Якобсена «Фру Мария Груббе», еще один роман суперклассика немецкой прозы Ф. Гёльдерлина «Гиперион», «Часослов» Рильке и книгу стихов С. Малларме. Как он сам говорил, «Гиперион обошелся без меня» (после войны отыскался перевод погибшего под Смоленском Е. Садовского, и никому не захотелось переделывать в целом отличную работу), Фру Марию Груббе я издал, Часослов заканчиваю, а с Малларме не знаю как будет». Вышло на самом-то деле не совсем так. Было четыре мечты, реализовалось две с половиной, потому что «Часослов» еще при жизни Петрова печатался фрагментами, а после его смерти вышел целиком, и не один раз, и к тому, чтобы он был закончен, я приложил изрядные усилия, и это мне, Бог даст, зачтется когда-нибудь. «Фру Мария Груббе» была издана, когда я еще по календарным соображениям находился далеко от литературы, а книгу Малларме Петров то ли сделал, то ли нет. Если бы мы издавали Малларме в переводах Петрова, можно было бы считать, что она есть, но это неполный Малларме. Можно было бы издать, но только нужды нет. Лучше издать антологию французской поэзии в переводах Петрова. Лучше просто издать его переводы большим и хорошим избранным томом, что мы и планируем на ближайшее время. Он всегда забывал, что есть еще одна мечта и еще одна мечта. Ему хотелось сделать «Послания Фредмана» К. М. Бельмана, величайшего поэта Швеции, этой северной страны, которую мы знаем по букве Л в конце названия каждого живого существа, поскольку категории вида и рода Карла Линнея, единственного шведа, которого считают номером один, и того шведа, которого мы знаем по динамиту. Книгу Бельмана Петров как раз сделал, и она, пусть по техническим соображениям не совсем полная, вышла. Увы, для Петрова тоже посмертно. И была еще одна книга, которую между делом и для собственного удовольствия делал Петров, никогда, вероятно, не надеясь издать ее под отдельным переплетом. Среди его любимых поэтов числился Болеслав Лесьмян. Эти переводы тоже вышли почти все. Не зря речь зашла о переводах. Это была одна из сотен граней дарования Петрова, уроженца города Казани, зэка и ссыльного, жителя Великого Новгорода и Санкт-Петербурга. Иной раз он сам признавался: «А я люблю свои дайны, их печатают в Латвии. Я, правда, в Латвии никогда не был. Язык я выучил у неграмотного латыша, соседа по камере. Но дайны сочинять интересно и, главное, сразу получаешь реакцию слушателя – он смеется. Сочинил четыре строчки и радость человеку доставил». Напоминаю: времена были советские, и доехать от Ленинграда до Риги не составляло никакого труда. Но «Я в Латвии не был» звучало у него так, как в наши времена прозвучало бы: «Ну, на Гавайи я пока еще не доехал».
Он писал стихи чуть ли не на двенадцати языках. Цифра эта едва ли выдумана. Как-то раз я спросил его: а как будет его отчество по-исландски? «Так, – сказал Петров, – минутку… Владимирович – это пойдет по третьему спряжению. Получится Вальдимарур…» Память отказывает, у меня таких лингвистических способностей не было. Я всю жизнь тянусь и тянусь, мне удается вызубрить за год то, что Петрову давалось за считаные недели. И если он говорил: «Скандинавских языков, жаль, мало», поэтому и пришел к идее переводить с лансмола просторечием, чтобы он отличался от литературного языка… «У нас же тоже два языка, почему же мы должны использовать только один речевой слой?» Он знал почти все германские языки. Когда издательство заказывало ему что-то, то оно даже не интересовалось, знает он язык или нет. Однажды он пришел домой и произнес бессмертное двустишие: «Переведу Кеведо я, / Испанского не ведая». Нет, ему заказывали вовсе не стихи с подстрочника, а сложнейшую прозу с оригинала. Через месяц он уже очень крепко «ведал испанский». Его переводы из Кеведо украшают любую книгу этого испанского классика. Он не гордился этим ни одной минуты. Гордился он одним языком – русским.
Переспросить его о значении непонятного слова ничего не стоило. Он был счастлив дать разъяснение о том, кто такая «ятровь», упомянутая в «Босхе», ему доставляло радость объяснить степени родства. Он был безусловно не согласен с наблюдениями Швейцера о том, что если спрашивать у человека, считающего, что он владеет пятью языками, названия кузнечных принадлежностей, степени родства, домашнюю утварь, то всегда можно убедиться, что родной язык у человека один. Ужасно жаль, что нет возможности спросить его о некоторых вещах. В гэльском языке нет слов «да» и «нет». Я уже выучил его и читаю на нем. Мне ужасно интересно, как бы прореагировал на эту новость Петров. Для нас это было бы равносильно открытию новой планеты в солнечной системы, и не за Плутоном, а где-то между Марсом и Землей. Впрочем, наверное, знал: с ведущим кельтологом его поколения А. А. Смирновым, они были, как тогда говорили, хороши.
В конце 1970-х зашел разговор об издании в «ЛП» книги поэзии древних скальдов. М. Стеблин-Каменский объяснял, что воспроизводить формальные особенности этой поэзии ни к чему (надо сказать, что, давая такое же объяснение куда раньше ушедшему от нас переводчику А. Корсуну, он во многом загубил его работу). Петров, переводивший с оригинала, не соглашался. «А что такого? Совсем не фейерверк. Две аллитерации, одна, две, одна». – «Знаете, – сказал Стеблин, – если вы Выкуп головы переведете, я поверю». «Выкуп головы», творение исландского гения X века Эгиля Скаллагримссона, переводить даже по приговору суда не так-то просто. А Петров не просто мог, ему было радостно (цитата). Он читал это и объяснял: «Буй-дева – это, как вы понимаете, валькирия». Не так уж было очевидно, но строка в три слога – как такое может быть? Стеблин-Каменский махнул рукой, и книга вышла.
Петров непоправимо мало печатался при жизни, но назвать его безвестным нельзя. Скорее, мешала простота фамилии. Как путают Ивановых, так путают и Петровых. Но это был Петров из Казани. Петров из города, давшего миру Лобачевского и Николая Васильева. Других пока не буду называть. Лобачевский дал миру неэвклидову геометрию, Васильеву – неаристотелеву логику, Петров – не(впишите имя по выбору)ву поэзию. Он был сам по себе. Лишь один из уроженцев его родного города был ему, кажется, и по душе, и по крови – величайший русский поэта Гаврила Романович Державин. Этот долг Петров тоже помнил. В 1976 он напишет свою бессмертную «Жизнь Званскую», ничем не напоминающую державинский оригинал, написанный в ответ на элегию Грея в переложении Жуковского. Когда он читал ее в Москве у меня в доме, у слушателей буквально ехала крыша.

Шагаю по стерне шершавой,
хлебаю живописны щи…
А что там слышно за Варшавой?
Европа ропщет? Ну, ропщи!

Он исчерпал внешнюю политику России на тысячу лет назад и вперед. Поэзия Петрова голографична. В любой ее отдельной части отражается вся она как единое целое. Это свойство не одного Петрова, но он был свободней других. Откройте фугу памяти Грибоедова (1975, я и цитировать-то ее не рискну) – там всё сказано. Ах, какие он пережил 1970-е годы! А ведь ему было за 60. Но именно в эти годы он дорос до того звания, когда с формы можно уже снять погоны. Известно, что перед нами полководец. Стратег, пусть у него нет ни армии, пусть у него даже государства нет. Дар слова, пластическое владение стыками гласных и согласных были у него таковы, что долго придется искать аналог, и ближайшим аналогом этому поэту окажется взрыв атомной бомбы. Жаль, взорвалась эта бомба в пустыне, и лишь многие сейсмические станции зарегистрировали, что что-то произошло. Я счастлив, что оказался одной из таких станций, и мне горько, что почти никто другой не знал его. Не берусь писать о нем до 1970-х – я его не знал. А в 1970-е он несколько месяцев писал мне письма о том, что сын пропал, сына не могут найти, а потом вдруг прислал страшное письмо: «Мой сын отыскался, но в Волхове. Пришлось ездить на опознание». Итогом этой поездки стало стихотворение «Реквием». Мне казалось всегда, что печатать его не надо – пусть переболит, пусть перемолчится. Но когда стихи стали печатать направо и налево, конечно, его и напечатали первым.
…Поднимаясь по винтовой лестнице в невозможную комнату-башенку, выделенную ему Союзом писателей в Ленинграде, я уже слышал: мать С.В., тогда еще живая, что-то готовит, и знал, что сяду за стол, на котором будут разложены цветастые рукописи, а на другом углу стола она будет лепить котлеты, вечно повторяя: «Ох, как же я не люблю готовить!» Котлеты вспомнились не случайно. Чем больше Варвара Арсеньевна не любила готовить свои котлеты, тем они лучше у нее получались. От нее, не иначе, унаследовал Петров удивительную способность: из неудачи и неприятности извлекать удачу и радость. Двадцать лет Сибири – ну что хорошего могут они дать человеку? А Петрову дали – вылечился от юношеского туберкулеза, значит, дольше прожил. Всё время писал, развивался, словно бы и не нуждался в каком-то контакте с творческой средой – существовал сам по себе. Он жил как та самая ходасевичевская беззаконная комета, только не на эстраде казино, а на просторах того, что мы называем Россией. Он умел и любил жить. И как же мало ему нужно было радости в этой жизни! Даже свою развившуюся с годами глухоту, которую он иронически называл «женская болезнь», намекая на то, что у женщин она чаще встречается, он использовал тем же способом, что и незабвенная Мариэтта Шагинян: слышал ровно столько, сколько ему хотелось. Хотя не надо и преувеличивать: если говорить о том, пошел ли он хоть раз на компромисс ради того, чтобы напечататься… ну, пошел, самую малость. Попортил свой близкий к гениальности перевод «Развеселых нищебродов» Бернса, а перевод взяли да и напечатали в огрызках, и долго-долго печатали его такими огрызками, покуда мне в 1999 году не удалось не напечатать его целиком, а уже в 2000-е годы вдова поэта А. Петрова и составитель этой книги В. Резвый раскопали черновики и убрали правку, на которую он шел, лишь бы напечатать. Вещь была скроена по нему, как шьет костюм парижский портной, или даже не парижский а, бери выше… пропустим название города. Беловой вариант, освобожденный от цензуры, увидел свет лишь в 2007 году.
Что ж тогда говорить о стихах, под которые пошло в нашем развалившемся на две книге первом томе собрания сочинений 1200 страниц? Лирика поэта дожидалась столетия со дня его рождения. Наша большая удача – к столетию уже будет если не собрание сочинений Петрова, то хотя бы собрание его поэтических произведений в 3–4 томах. Низкий поклон Александре Александровне - сберегла петровский архив в целости и сохранности: ее и еще неских человек стараниями вот уже на протяжении двадцати лет медленно, но верно возвращается
то место в литературе, которое ему никогда не принадлежало. Так и хочется вспомнить старый анекдот: «Однажды я нашел свое место в жизни, но это место было уже занято». Место Петрова было свободно, но выйди он тогда, в конце 1980-х, когда на наш рынок хлынул поток архивной литературы, сейчас бы мы работу просто переделывали: его бы не заметили. Теперь заметят. Выдающийся, великий, большой, значительный – все эти прилагательные не подходят к Петрову. Когда в 1993 году я предложил Е. Евтушенко вставить в антологию «Строфы века», которую редактировал, несколько стихотворений Петрова (а была у меня в тот момент только фонограмма, которую пришлось расшифровывать), Евтушенко поначалу был свято убежден, что я этого поэта сам выдумал, и никакие убеждения в том, что если бы я умел такие стихи писать, то не редактировал бы его антологию, не помогали. А я в жизни никому никогда не завидовал. Завидовать Петрову – всё равно что завидовать Богу. Он умел то, чего человек не умеет. Его созидательная энергия, будь она направлена, скажем, не на поэзию, а на градостроительство, добавила бы России третью столицу. Но столиц в России много, а Петров один.
Я боюсь считать, сколько лет готовились к печати эти тома. Как все давно знают, что рыбы умеют считать только до четырех, так и я знаю, что одно из своих изданий я готовил к печати 38 лет – двухтомник Арсения Несмелова. Но Несмелов умер до моего рождения, а с Петровым выпал мне счастливый лот. Я больше десяти лет мог общаться с ним. Если о чем и жалею – общался меньше, чем мог бы, хоть и трудно это было: мы жили в разных городах, да и боялся я ему повредить при моих-то диссидентских занятиях. А в конце 1980-х было поздно для всех. Должно было пройти еще 20 лет после его смерти – те самые, о которых писал Галич, правда у Галича: «А вот через 30 лет…» Нет, не бредни. Время отодвигает от нас даты жизни Сергея Петрова, и на расстоянии становится видно, каким колоссальным явлением он был.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 42 comments