December 24th, 2018

Витковский

Еще из "Ладьи дураков"

АПОФЕОЗ ДВАДЦАТЫХ

Как странно размышлять о тех годах,
о серых и голодных городах,
о датах полнолуний и затмений,
о пасюках, скребущихся в душе,
о на уши навешанной лапше,
о том, что нет ни бога, ни пельменей.

Еще и те, кто был в своем уме
считали, что вот-вот конец чуме,
что через месяц рухнет сигуранца,
и в каждый рот вернется бутерброд,
и обожал читающий народ
Есенина и Менделя Маранца.

Как паутина, ширилась впотьмах
разруха и в сортирах и в умах
и думал тот, кто попадал на нары
что Сан-Томе и острова Рюкю,
и ливры, и пиастры, и экю
придумали Дюма и Буссенары.

Почти без опасений москвичи
святить носили в церковь куличи,
но черти в Кремль приволокли Уэллса,
исчезли напрочь ситец и поплин,
зато спустился с неба Цеппелин,
и Станиславский никуда не делся.

И не припомнить было бы грешно
таксомоторы фабрики «Рено»,
зарплату, сокращаемую вдвое,
игру то в преферанс, то в дурака,
безбожников, стоящих у станка,
и Мэри Пикфорд, спящую в «Савое».

Хранятся там, как мошки в янтаре
тоска о том, что было при царе,
гвоздем в мозги вбиваемая лажа,
полночные радения в чека,
червонцы, что летели с потолка
и будущая гибель Эрмитажа.

Искать в те годы было бы вотще
хоть что-то благородное в борще,
но в мире телогреек и авосек
видны доселе и пайковый жмых,
и рыковка, и съезд глухонемых,
и Алексей Турбин, и Лариосик.

Хотя уже кончался перекур,
в ощипанной державе дохлых кур
гремели то Гардель, то чижик-пыжик,
медведицы брели в сосновый бор
и рос неразбираемый забор
спасающих народ заборных книжек.

Не то, что спьяну, а скорей со зла
с трудом сквозь эти годы проползла
ввязавшаяся в действо шутовское
страна детей, забывших про отцов,
империя святых и подлецов,
не ведавшая, что она такое.