February 16th, 2008

Витковский

МИХАИЛ ДЫНКИН В "ВОДОЛЕЕ"

Вышла в свет УДВОЕННЫМ ОБЪЕМОМ, в твердом переплете - приятно в руки взять - книга:

Михаил Дынкин. Не гадай по руке: Стихотворения. Издание второе, значительно раширенное. Водолей Publishers. М.2008. 184 с. тираж 500 экз.

Поскольку послесловие мое небольшое, ставлю сюда:

ПЕЙЗАЖ БЕЗ ГОРИЗОНТА

Мастером такого пейзажа, и словесного и, пожалуй, живописного, оказался большой русский поэт (художник?) Михаил Дынкин.
Строк о живописи у него написано много. Больше, чем кажется на первый взгляд.
«А еще был поэт…Его звали Су Ши»
Был такой поэт, я его переводил с китайского с помощью великого китаиста – Валерия Сухорукова. Поэт был одним из «восьми величайших» за всю историю китайской поэзии, величайшим поэтом и художником эпохи Сун, конца XI века по европейскому счету. Он был еще и великим художником. Это он первым нарисовал бамбук красной тушью и перевернул все китайское искусство.
Помянут Су Ши (Су Дун-по, Поэт с Восточного Склона) у Дынкина вовсе не случайно и меньше всего для рифмы. Медитативный и мощный одновременно, был он, наверное, ближним родичем Михаила Дынкина в поэзии. Образ поэта-художника так и стоит за стихами Дынкина с первой строчки книги до последней: посмотрите сами, цитировать не хочется.
Дынкин – поэт «живописного слова», если есть такое в русской поэзии, а если нет, то он, пожалуй, создаст таковое к третьей-четвертой книге. Функциями «мироформиста», иначе говоря, природного демиурга, творящего нечто свое собственное в русской поэзии, а значит – в судьбе человечества.
Хотя, конечно, скрытых цитат у него видимо-невидимо. «Этим утром я умру в Ашдоде» – прямо коренится в решении Сезара Вальехо умереть в Париже; окна приготовлены исключительно для того, чтобы удобно было из них выпадать старушкам Хармса; мальчик не что-то делал, а «в Фонтанке воду огненную пил»; что удивительно, так то, что цитаты эти не превращают стихи Дынкина в центон, даже к постреализму не приближают: он сам себе, и отличается от иных поэтов не больше, чем красный бамбук Су Ши от черного, который рисовали до него – хотя в природе нет ни того, ни другого. Мир видимый для Дынкина – набор инструментов, что-то вроде готовальни, где есть все для того, чтобы создать иной мир, свой собственный: развернуть его, как свиток и бросить на прилавок для нужд читателя.
Он и очень крутых оборотов не боится: вчитайтесь в стихотворение «Мы поедем с тобою…» – уж куда пошлют, туда мы поедем, туда пойдем, Россия и русский язык без такой прогулки немыслимы. Никакой ругани тут нет; помнится, учился я с греческим студентом, который все никак не мог понять – в чем соль основного русского ругательства; он всегда спрашивал (с неповторимым акцентом, в котором не было ни шипящих, ни свистящих) – «Ну и что? Ну, тогда у меня родится еще один брат». Такова национальная окраска русского языка, в котором ругань не более, чем междометие, а поэзия без междометия немыслима, только Дынкин любит возвращать им начальный смысл, давно никому из нас не слышный; в итоге «туда, куда послали» идем уже не мы, а поезда и в конечном счете вся наша жизнь. Если не антропоморфировать ее чересчур, то ничего нет обидного в путешествии в указанное место; на карте России много населенных пунктов с такими названиями, что их только филологи да пейзане в силах произнести, не краснея.
Мне глубоко по душе живописный сюрреализм автора. Блудница, едущая на варане – это не Сальвадор Дали, это скорее Босх; короли в найдены прямо в людоедской пещере Гойи; а гуляние нагишом по Литейному в чужом сне – это уж точно не столько Гоголь, сколько Павич, не столько Джорджоне, сколько Моне, а всего вероятнее – советник Попов Алексея Толстого пополам с незабываемым Акакием Акиевичем. Иногда мне кажется, что у Дынкина я вообще читаю прозу, а не стихи, но это, видимо, моя собственная проблема: такое случится с каждым, променявшим стихи на прозу, а я, как ни жаль, из этой породы. Кто-то решит, что комплимент сомнителен, но от меня его может получить только тот, с кем я по-киплинговски «единой крови». Едва ли Дынкину так уж нужно писать прозу: ему удался синтез этих жанров. Жаль, но это очень редко кому дается.
Последний раздел книги я и пересказывать боюсь: читайте сами, господа. Это уже не сюрр, это Шагал, перемноженный на Дали и вдвинутый в четырехмерный куб, тессеракт. Хоть и говорит Дынкин, что Демиургу скушно (читай – ему самому), только я не верю: здесь слишком много комнат и углов зрения, чтобы жизни хватило на хотя бы беглый взгляд для каждой, для каждого. Притом, похоже, автор хорошо знаком и с воландовским пятым измерением, и надо будет – раздвинет мир до потребного размера, и в круге у него давно уже не триста шестьдесят градусов, а куда больше, температура опускается до тысячи по Цельсию… Стоп.
Не зря эта книга для Дынкина – не новая, а второе, чуть ли не удвоенное по объему издание первой. Это рецепт Бодлера: всю жизни писать книгу, наращивая ее, совершенствуя, в любой миг она готова – и в любой миг ее можно расширить или продолжить. Очень редко дается в поэзии такое умение, что в русской, что в любой другой.
В итоге перед нами пейзаж в закрытом помещении, пейзаж, вмещающий Вселенную, пейзаж, не имеющий горизонта за полной его ненадобностью. Пейзаж словесный, но перерастающий в живопись. Пейзаж поэтический, перестающий в прозу.
Апофеоз синтетического искусства, гибель синкретического.
Коллапс времени, замыкание его в кольцо: хоть до Декарту, хоть по Маркесу.
Здесь нет нужды гадать по руке: все и так известно. Все видно.
Только открой глаза, читатель.
Прочти книгу и начни сначала.

Евгений Витковский
  • Current Music
    "Караван"