Евгений Витковский (witkowsky) wrote,
Евгений Витковский
witkowsky

Categories:

НЕСТАНДАРТНЫЙ БЕРНС (2): продолжение

Надо добавить, что влияние Фергюссона и других ранних шотландских поэтов на Бернса было больше любого другого. Осенью 1785 (или зимой 1786 года) Бернс создает произведение, представляющее в его творчестве некий «шаг назад»: поэму «Субботний вечер селянина», написанную не на шотланд-ском, а на вполне английском языке, и не шотландской строфикой, а вполне английской «спенсеровой строфой», – о строфике речь еще пойдет. Можно бы только гадать – зачем понадобилось эту поэму писать. Можно, если не знать, что у Фергюссона есть своя поэма «Крестьянский очаг». Не столько в подра-жание, сколько в продолжение экспериментов Фергюссона создал Бернс эту «двойку». О других «двойках» речь шла выше, а сама традиция дописывания старинных поэм уходит куда глубже в века: Аллан Рэмси досочинил к старинной поэме «Христова церковь на лугу» дополнительные главы (традици-онно считается, что ее автором был Иаков V или даже Иаков I, но достоверно известно, что ко времени чумы 1568 года поэма уже существовала); парафра-зы той же поэмы создали и Фергюссон, и Мэйн. Точно сказать, когда решил Бернс прямо продолжить дело Рэмси и Фергюссона, нельзя, но, вероятно, в 1783 или в 1784 году. Следующий, 1785-й год – год расцвета дарования Берн-са, им датированы у Бернса «Канун Праздника Всех Святых», «Святая ярмар-ка», «Развеселые нищеброды» – короче, с этого времени поэт Бернс становит-ся великим поэтом. О том, что своим перерождением он обязан именно Фергюссону, Бернс прекрасно знал; позднее он отыскал могилу гени-ального юноши, на свои средства установил на ней памятник и сложил для надгробия эпитафию:

Ни надписи помпезной, ни скульптуры
Лишь грубо обработанный гранит
Шотландии указывает хмуро,
В каком углу земля тебя хранит.

Твоею потрясённая судьбою,
Пускай припомнит родина, скорбя,
Как Роскошь, восхищённая тобою,
Лишеньями замучила тебя.

Скромны плоды хлопот моих упорных,
Но в памятниках пышных правды нет.
И краше вычур хитрых, рукотворных
Бессмертные стихи твои, Поэт!
(Перевод Е.Фельдмана)

Хотя кое-какая слава у Бернса была и раньше. «Джон Ячменное Зерно» был написан Бернсом, судя на дате на автографе, в июне в 1785 года на мотив (и на сюжет) народной баллады, первый вариант который мы находим еще в «манускрипте Баннатайна» (1568); однако форма и язык этого произведения имеет мало общего с балладой Бернса. Значительно ближе к нему фольклор-ная версия, опубликованная в анонимном сборнике в 1781 году; немногим позже текст был обработан поэтом-песенником Джоном Скиннером (1721-1807), добрым знакомцем Бернса, – кстати, «Джон из Бадиньона» Скиннера известен еще и музыкой, которую написал к нему Йозеф Гайдн. Однако именно текст Бернса признали своим хайлендеры; именно его вскоре распева-ла за своими застольями вся ближняя шотландская округа, если не вся Шот-ландия. Друзья-масоны объявили предварительную подписку на книгу Берн-са, без внесенных ими денег типограф просто не стал бы работать. Только 31 июля 1786 года в городке Килмарноке вышла первая книга Бернса, сорок че-тыре «стихотворения, написанные преимущественно на шотландском диалек-те». Триста пятьдесят экземпляров ушли по предварительной подписке, две-сти пятьдесят пошли в продажу – и тут же были раскуплены. Самому Бернсу экземпляров и денег досталось не особенно много. Но ему досталась слава – немедленная и широкая.
После выхода этой книги Бернс мог оставить мысли об эмиграции на Ямайку, спокойно ехать в Эдинбург, что и сделал 27 ноября того же года, – через два дня он был на месте. В Эдинбурге он был уже известен, к старым связям прибавились новые, прибавилось и несколько лучших стихотворений. 21 апреля 1787 года в Эдинбурге вышло расширенное издание книги, при-несшее не только шумный успех, но и – что было едва ли не важней в те годы для него – мигом распроданное. Авторский гонорар за книгу на современный слух, быть может, и невелик (четыреста фунтов, да и те издатель выплатил не полностью) – но в те времена годовой заработок шотландского крестьянина был равен семи фунтам.. Принятый в масонских ложах, живой классик Шот-ландии мог в дальнейшем уже не особенно куда меньше думать о долгах. Его время распределялось между непростой личной жизью, писанием стихов, за-седаниями в масонской ложе, собиранием шотландского национального фольклора, вреенми совершенно непристойного (по сей день многие обработ-ки народных песен то включают в собрания сочинений Бернса, то исключают из них; писал поэт чаще всего на грифельной доске, которая автографов для потомства не хранит) и медленной подготовкой нового, большого собрания стихотворений и поэм. Оно увидело свет только 18 февраля 1793 года (в двух томах), – и опять было раскуплено в два дня. Около пятидесяти страниц зани-мала в нем поэма «Тэм О’Шентер» – настолько полюбившаяся шотландцам, что в память о герое поэмы имя его стало нарицательным: так в Шотландии называют традиционный головной убор. В советском литературоведении, увы, за поэмой утвердилась репутация… антиклерикального произведения (поскольку изучался у нас не Бернс, а Маршак, в переводе же этой поэмы как раз и была сделана знаменитая ошибка).
Реакция на книги Бернса у читающей (и много пишущей) Шотландии была, как теперь говорят, неоднозначна. Был явный успех, была восторжен-ность братьев-поэтов, причем иной раз выражавшаяся тоже в стихах. Эдин-бургский типограф Джеймс Маколи (1754-1817) 23 июня 1787 года в газете «Edinburgh Evening Courant» опубликовал «Стихотворное послание мистеру Р.Б.», благодаря которому его собственное имя тоже не будет забыто в Шотландии:

<…>Ты признан; по заслугам – честь.
Но ты хорош, каков ты есть.
Зачем ты пыжишься? Бог весть.
Изъянов, друже,
У нас у каждого – не счесть.
И чем ты хуже?

Шуршат газеты, точно мыши,
Что, дескать, ты был послан свыше.
И ведь не скажешь: «Эй, потише!
Не заноситься!»
Понятно: как тут бедной крыше
Не покоситься?

Лукавый в дурнях поселился
И славно, гад, повеселился.
Но кто в попы определился,
На ком сутана,
Тот знает: ты-то не свалился
На нас, как манна!<…>
Перевод Е.Фельдмана.

Но были и другие отзывы. Злобствующий шотландский кальвинизм (не собственно религия, а то, что преобладало в Шотландии и что портило Бернсу жизнь, – короче, «пресвитерианство») тоже выражал свои эмоции рифмами. Некий Джеймс Максвелл (1719-1800), «поэт из Пейсли», в основном перелагавший довольно крепкими стихами псалмы, выпустил в следующем году книгу так-сказать-стихотворений, где мы находим «Поэму об Эйрширском поэте-пахаре, или рифмоплете Р.Б.». Как не процитировать не-сколько строк из нее?

<…>Из бардов всех, кто в Англии родился,
Кто над святым охульней поглумился,
Чем сей эйрширец с музой диковатой,
Рождённый между плугом и лопатой?
Се – Сатаны приспешник и поборник.
Здесь не родится вновь такой позорник:
В нём Сатаны взыграло вдохновенье,
А тот старался сверх обыкновенья!
Эйрширцу возглашающий «Осанна!»
Страну, себя позорит неустанно.
Его язык – отрада проститутки,
А джентльменам портит он желудки.
Высмеивает Библию, злодей,
Поправ законы Бога и людей!<…>
Перевод Е.Фельдмана.

И так далее на много, много строк, и не одно стихотворение, а циклы, полные глумления и над Бернсом, и над его соседом-фермером, поэтом-дилетантом Джоном Лапрейком. Хотя диатриба Максвелла и была прямым доносом на Бернса (в ней прямо заявлялось: «Не Господа он чтит, а Сатану!»), но она запоздала; к тому же Максвелл оскорбил еще и память философов, ко-торыми Шотландия к этому времени гордилась: Дэвида Юма и сэра Генри Болингброка. Напротив, читателям Бернс нравился. В том числе и людям могущественным. О Максвелле нынче с трудом вспоминают специа-листы, но из всего его наследия «бежали тления» только гнусные вирши про-тив Бернса и Лапрейка. Все могло бы пойти иначе – появись такой донос в печати прежде, нежели вышла первая, еще килмарнокская книга Бернса. Од-нако, как писал Бернс своему другу Ричмонду в сентябре 1786 года, после шумного успеха именно первой книги, «некоторые знатнейшие джентльмены страны предложили мне свое покровительство и дружбу» (пер. Р. Я. Райт-Ковалевой). Надо полагать, сыграли роль и масонские связи Бернса.
Бернс много путешествовал по Шотландии (хотя, кажется, никогда не покидал ее пределов), то собирая фольклор, то увлекаясь очаровательными деревенскими простушками, то проводя многие часы за писанием посланий (часто – поэтических), то – скажем предельно расплывчато – увлеченно дегу-стируя плоды трудов местных мастеров, производящих традиционные нацио-нальные напитки, преимущественно высокоалкогольные. В Эдинбурге он обосноваться не смог, вернулся к себе на ферму, женился на Джин (две дочки от Роберта у нее в 1788 году родились, но не выжили), неудачно арендовал ферму Эллисленд – и попросился на должность акцизного чиновника, дабы иметь хоть какой-то твердый доход. Лучше нам не анализировать, какие до-ходы бывают у акцизных чиновников, особенно в Дамфризе, крупном по тем временам шотландском порте, где Бернс, отказавшись от аренды Эллисленда, обосновался в 1791 года и до конца жизни, да еще при той высокой квалифи-кации, которую имел Бернс, знаменитый в Шотландии человек, следовательно – участник бесконечных шотландских застолий. О характере таких застолий говорит мельком упоминаемый Бернсом шотландский обычай: в первую брачную ночь укладывать молодых спать... мертвецки пьяными. Не стоит предполагать, что на подобном празднике хоть кто-то из гостей мог остаться трезв.
Современник Бернса, великий шведский поэт Карл Микаэль Бельман (он был на девятнадцать лет старше Бернса, но умер лишь за год до него – так что, быть может, не случайно вспомнились эти два имени, два эстрадника XVIII века), мечтательно писал:

Имей я в год ну хоть шесть тысчонок,
Не подонок
Был бы я, а человек.
Был бы я щедр и вкусом тонок
На девчонок,
И забыл бы я наш век,
Но прежде я осушил бокал бы.
И кивал бы,
И икал бы,
Выпивал бы
И не знал земных забот. <...>
(Перевод С. Петрова)

Бельману, при всей его столичной известности, сытная чиновничья ра-бота акцизного чиновника не снилась; Шотландия своего «барда» исполнени-ем такого желания почтила. Не совсем ясно, укоротила подобная работа жизнь Бернса или наоборот, но, надо думать, без нее поэт, обремененный раз-растающейся семьей, вовсе не свел бы концы с концами. Начав свою литера-турную карьеру как поэт-пахарь (любимое выражение советских предисловий к Бернсу), он доживал свои недолгие годы как поэт-мытарь. Версия советских литературоведов о том, что «причины ранней смерти Бернса лежат в не-посильном каторжном труде с семилетнего возраста; труд этот длился тридцать лет, труд тупого ковыряния в бесплодной земле во всякую погоду» (С. Бабух. Предисловие к изданию Бернса в переводах Т. Щепкиной-Куперник, 1936 г.), сочинена для советской цензуры и не стоит разбора.
Хотя вообще-то, развращенные годами отсутствия цензуры, мы все больше отвыкаем читать между строк. Р. Я. Райт-Ковалева в своей книге о Бернсе написала такую невинную фразу: «…если тебя к вечеру еле дер-жат ноги и часто нельзя писать оттого, что надо составлять отчеты по акцизу, – где уж тут думать о драмах и комедиях» . Отлично все пони-мала Рита Яковлевна, вовсе не предполагала, что отчеты по акцизу пишутся ногами. Но о запоях Бернса она могла сказать только так – более чем окольно. У цензуры был наметан глаз, – могли вырезать и это. Наверняка многое и вы-резали. Английский Рита Яковлевна знала идеально: прекрасно понимала она, что С. Я. Маршак пишет в переводах то, что нужно пропаганде, а не то, что написано в оригинале. Но какие-то связи Маршака в верхах были могучими: ему сходило с рук и то, что начал он литературную карьеру как автор пламен-ных сионистских стихотворений, и то, что во время Гражданской войны печа-тал он поэтические фельетоны вовсе не у «красных». Впрочем, речь не о Маршаке, а о Бернсе. Какие-такие могут быть запои у человека, если его сде-лал любимым поэтом советских детей не кто нибудь, а сам С.Я.М.?.. Словом, спасибо Вам, Рита Яковлевна, за эту честную фразу. Вы ведь тоже рисковали.
Современные медики, изучив то, что известно о болезни Бернса, поста-вили ему запоздалый диагноз: ревмокардит, ревматизм сердца. Болезнь, кото-рую и нынешняя медицина не очень-то вылечивает, разве что может поддер-живать больного в состоянии, при котором он, отказавшись от многих привы-чек (таких, как ежедневная пьянка или занятия политикой), может прожить подольше. Медицина конца XVIII века, знавшая преимущественно кровопус-кание, разогретый портвейн и пять-шесть действительно сильных (но не нуж-ных Бернсу) лекарственных средств, помочь не могла ничем. 21 июля 1796 года Бернс умер в своей постели. Его жена Джин не могла проводить его на кладбище – накануне ночью она родила Бернсу пятого сына.
Брак Бернса с Джин Армор подробно рассмотрен не одним только Сти-венсоном, – чаще Бернс и Джин изображаются как трогательные голубок и горлица, иногда разлучаемые злым роком, но всегда примиряющиеся в слезах. Век сентиментализма втискивал в свои каноны всех и вся, недаром в обретен-ной Мусиным-Пушкиным рукописи древнерусской поэмы Ярославна плакала на путивльской стене, князья в «Истории государства Российского» только и делали, что заливались по разным поводам слезами, искусство требовало рез-вящихся пастухов и пастушек – и однажды дотребовалось. Французская рево-люция залила страну таким потоком крови, что воры из Директории показа-лись народу «милей, чем кровопийцы». Романтизм отреагировал на затянув-шееся царство сентиментализма – огнем, мечом, массовой резней. Если у Бернса и были какие-то симпатии к этой революции, то, видимо, от слабой информированности и от потомственной ненависти к Англии. Если эти сим-патии и сказались на его творчестве, то в той части, которая – скажем макси-мально мягко – принадлежит не его перу, но измышлена кем-то не из самых талантливых его подражателей. Не зря с 1800 года неоднократно выходило собрание песен, баллад и т. д., приписываемых Бернсу. В этом отношении Бернс оказался настоящим шотландским Пушкиным: все хорошее отписывали в его наследие, все... не столь хорошее (даже «Развеселых нищебродов», они же «Веселые нищие») – объявляли недостойным его пера. Кажется, никого не интересовала даже традиция: сюжет «Развеселых нищебродов» тоже прямо взят из одноименной баллады, авторство которой приписывается шотланд-скому королю Иакову V. Но если факты не подходят – тем хуже для фактов. Перелицевать их на любой фасон было легко потому, что написал Бернс за свой век все-таки очень много, хотя заметно меньше Пушкина, с которым его объединяет одна печальная деталь: оба прожили только по тридцать семь лет.
«Чувствительность» Макферсона («Оссиана»), Шенстона и Томсона, не говоря уж о нешотландских современниках, прикоснулась и к творчеству Бернса. Данью ей стала уже упоминавшаяся, попавшая в первую же (килмар-нокскую) книжку Бернса небольшая поэма «Субботний вечер селянина», на-писанная в те же дни, что и не увидевшая света при жизни Бернса кантата «Развеселые нищеброды», где Бернс использовал буквально всё накопленное к его времени богатство шотландской строфики. «Субботний вечер селянина» написан правильной спенсеровой строфой, не менее священной для англий-ской поэзии формой, чем онегинская строфа – для поэзии русской. Форма эта исправно служила английским поэтам с XVI века, ее использовали Байрон в «Чайльд-Гарольде», Вордсворт в «Вине и скорби», Китс в «Кануне Святой Агнессы». Но написан «Субботний вечер селянина» правильным англий-ским языком., и форма его – спенсерова строфа, надо напомнить, форма эта специфически английская (хотя сентиментальность поэмы, редкая у Берн-са, – общеевропейская). Шотландская муза Бернса использовала иные, специ-фически шотландские поэтические средства: в основном те, что оставил в на-следство преемнику ближайший предшественник – Роберт Фергюссон. Для этих целей служила прежде всего оригинальная строфа, которой некогда Фер-гюссон написал свои «Свежие устрицы» и «Веселые деньки»: шестистишие, известное в литературе под забавным названием «стандартный габби» – этими шестистишиями приблизительно в 1640 году изложил образованнейший че-ловек своего времени Роберт Семпилл знаменитую «Эпитафию Габби Симп-сону, волынщику из Килбархана». Надо сказать, что Роберт «Габби» Симпсон (1550-1620) – лицо историческое, хотя и персонаж множества рассказов и анекдотов своего времени; кстати, «габби» – не имя собственное, а старинное прозвище уроженцев городка Килбархан, в котором и прожил свою жизнь во-лынщик, играя на любимом инструменте; на главной площади Килбархана в 1822 году вылынщику был воздвигнут бронзовый памятник. Увы, в крупные поэты ни Роберт Семпилл, ни его сын Фрэнсис не выдвинулись, творческое их наследие невелико; настоящий «блеск и колорит» обрел «стандартный габ-би» у Аллана Рэмси (ему и принадлежит само название строфы, прямо указы-вающее на эпитафию волынщику).
У Аллана Рэмси (или Рамзея, как прежде писали у нас) трудами совет-ских литературоведов, прежде всего М. Алексеева и Р.Райт-Ковалевой, сло-жилась в нашей стране откровенно ложная репутация. Р.Я. Райт-Ковалева пи-сала в уже упомянутой биографии Бернса: «…робкая муза Рамзея шла по шотландской земле в городских башмачках и пела за чайным столиком, в гостиных под аккомпанемент арф и спинетов»… . Вот те на! А как же тогда быть с собственно стихами Рэмси (не с мифической Музой), где старая проститутка исповедуется подругам перед смертью («Последний совет Счаст-ливицы Спенс»):

<…>– Не плачьте, девки, Христа ради,
На вас не буду я в накладе,
Налейте-ка, сестрицы-бляди,
Себе винца,
Махните за меня, не глядя,
Всё до конца.

Приходит старость к нам покорным,
Но вы о дне заботьтесь чёрном,
Копите грош трудом упорным,
Юны пока,
И гузном не висят позорным
Окорока.

Придурка пьяного найдите
И перед ним хвостом вертите,
– Всё в первый раз! – ему твердите –
Вот лучший клей.
Вообще всегда вином поите
Их, кобелей.

Заснёт: кошель в лихом набеге
Обчисть на память о ночлеге,
А, ежли ось к твоей телеге
Наладит он –
Ни-ни! Ведь ты не хочешь, Мэгги,
Схватить сифон?

Работай-ка над этим малым:
Смотри в любом кармашке малом –
Деньжат у мужиков навалом,
Лишь потряси.
Толстенным зарастают салом
Здесь караси!

А коль шотландский сын греховный
Вам не оплатит пыл любовный,
Ступайте в храм за платой кровной,
На поиск прав.
Скупцу пусть казначей церковный
Назначит штраф.

Лишь с англичан не требуй платы:
Когда напьются супостаты,
Дай просто так им, и солдаты
Авось уйдут,
Не то по всем местам ребяты
Наподдадут.

Законы наши лишь корявы:
Мы правы или мы не правы,
Не забывайте бич кровавый,
Тот страшный дом,
Где исправляет наши нравы
Рука с кнутом.

Вот, Бесси, сядешь в том подвале,
Терпи, там слёз попроливали!
За удовольствием печали
Толпой идут.
Мы все другой судьбы едва ли
Дождёмся тут!

Жизнь не спешит нам на уступки:
Где нос? Где щёчки, зубки, губки?
Чтоб не жалеть, что так вы хрупки,
Без слов, гуртом
Ступайте-ка, мои голубки,
В публичный дом.

А там с богатым будь любезней,
Хотя козла он пооблезлей,
И, коли нет дурных болезней,
Пойдут дела!
Я с тем ложилась, с кем полезней,
Не зря жила.<…>
Перевод М.Вирозуба

Странное какое-то пение под аккомпанемент арф и спине-тов…. Предлагаю представить…
Словом, опять перед нами образец мнения, порожденного если не наме-ренным желанием ввести читателя в заблуждение, то неинформированностью. Именно Рэмси понял колоссальные сатирические возможности «стандартного габби»: не он придумал этот жанр, но именно он дал ему новую жизнь.
Рэмси сделал «стандартный габби» истинным национальным достояни-ем Шотландии. Им писали и сам Рэмси, и его старший современник Уильям Гамильтон (1665-1751), – не говоря о Фергюссоне, – им писали старшие дру-зья и наставники самого Бернса Томас Блэклок (1721-1791) и Джеймс Битти (1735-1803), им пользовался сосед-дилетант Джон Лапрейк (1727–1807), им строчил свои далеко не бездарные вирши «собрат-поэт Дэви», иначе говоря, Дэвид Силлар (1760-1830), им писал уже упоминавшийся выше ровесник Бернса – Джон Мэйн; наконец, бесчисленные габби слагал сам Бернс – так писали поэты XIX и ХХ веков, пишут им и в XXI веке. Это форма, предназна-ченная для послания, эпитафии (часто – живому человеку), элегии часто очень хулиганской. Поэтической форме, вокруг которой практически сложился от-дельный жанр, которая так и просится в отдельную антологию, ибо пережива-ет расцвет уже почти четыре столетия подряд, забвение не грозит.
Первым стихотворением, которое Бернс написал с использованием этой строфы, была не вполне достоверно датируемая 1782 годом «Элегия на смерть моей овцы, которую звали Мэйли»; наверняка в 1784 году было напи-сано той же строфой «Послание Джону Рэнкину», – позднее Бернс пользовал-ся ею десятки раз, и всегда блестяще. Традиционно считается, что строфа эта, не вполне законно именуемая иногда «Бернсовой», восходит к старофранцуз-ским песням; и первым, кто ее использовал, был провансальский поэт Гильом IX, герцог Аквитанский (1071–1127). Было и некоорое отличие: у провансаль-цев короткая строка на протяжении всего стихотворения сопровождалась единой рифмой. И точно такую же форму использовал в 1640 году Роберт Семпилл, – он тоже бытаться сберечь единый рефрен во всех строфах, но эта традиция как-то не прижилась. У французских поэтов в новое время такая строфа не встречается, но многое, исчезнувшее во Франции (тамплиеры, к примеру), находило приют в Шотландии, где свобода вероисповедания и по-эзии всегда была шире, чем на материке, – и шире, чем в Англии.
Совсем не так давно, полвека тому назад, удалось проследить – каким путем попала в Шотландию эта строфа. Ее использовал Дэвид Линдсей, плодовитейший автор своего времени, в «Благообразной сатире в трех действах»: пьеса была сочинена около 1540 года, издана лишь в 1602 году. Именно в первой части пьесы строфа, созданная Гильомом Аквитанским, была впервые использована шотландским поэтом: заметим, придворным поэтом шотландского короля Иакова V (1513-1542). Пьеса, идти на сцене которой предполагалось не менее семи часов, пребывала в безвестности; даже в четырехтомном собрании сочинений Дэвида Линдсея (1931-1936) ее нет. Обнаружены были строфы “будушего стандартного габби” у Линдсея лишь тогда, когда она триумфально, поставленная в ренессансном стиле (1948), прошла по сценам Европы и Северной Америки. Аллан Х. Махлин, печатно сообщил об этой находке в августе 1953 года. Не знаю, заметил ли кто из шотландских ученых “недостающее звено”, но мне оно само пришло в руки. Младшим современником Линдсея был другой шотландский поэт-сатирик, сэр Роберт Семпилл Старший (ок.1530–1595); в библиотеке семьи Семпиллов почти наверняка имелся и экземпляр пьесы Линдсея. Поэтому неудивительно, что для своей «Элегии на смерть Габби Симпсона» Роберт Семпилл («млад-шим» его не называют, так основательно забыт «старший») (1595-1668) нашел и использовал именно такую форму. Позже ее «присвоили» Уильям Гамиль-тон и Аллан Рэмси – и то, что некогда было провансальским, окончательно стало шотландским.
«Стандартный Габби», предназначенный самой природой и музыкаль-ностью для стихов смешного и фривольного содержания, прекрасно служил и серьезной поэзии, притом – не падай, читатель, в обморок – поэзии русской. Прямых свидетельств влияния Бернса на Пушкина как будто нет, но... бывают косвенные доказательства, которые весят больше прямых. В частности, Пуш-кин использовал «Бернсову строфу» («стандартный Габби») в стихотворении «Эхо» (1831, хотя в списке существует также дата 1829). Б. В. Томашевский в исследовании «Строфика Пушкина» пишет: «О происхождении строфы Пуш-кина в литературе был спор, А. В. Дружинин в 1855 году высказал мнение, что Пушкин позаимствовал эту строфу непосредственно у Бернса. <...> А Пушкин обратился к стихотворению Барри Корнуоля «Прибрежное эхо» <...> Строфу эту Барри Корнуоль заимствовал именно у Бернса, для которого она была обычна, в то время как у Корнуоля она представлена только в данном примере».
Может быть, все тут и верно, и именно указанное стихотворение Брайа-на Уоллера Проктера (1790–1874), вошедшего в литературу под псевдонимом Барри Корнуолл, послужило отправной точкой для стихотворения Пушкина «Эхо» (к слову: у других английских поэтов эта форма изредка тоже попадае-ся). Однако в 1829 году Пушкин написал другое стихотворение тем же «стан-дартным Габби» – «Обвал»:

Дробясь о мрачные скалы,
Шумят и пенятся валы,
И надо мной кричат орлы,
И ропщет бор,
И блещут средь волнистой мглы
Вершины гор.

Что-то уж больно велика натяжка у господ пушкинистов. «С произведе-ниями Б. Корнуоля Пушкин познакомился, вероятно, в 1829 году» (курсив мой. – Е. В; текст Б. В. Томашевского из примечаний к юбилейному однотомнику Пушкина 1935 года). В библиотеке Пушкина сохранилась книга «Тhе Роеtiса1 Wогks оf Rоbегt Вurns» 1829 года издания, в которой (надо по-лагать, все-таки рукой самого Пушкина) разрезаны первые 128 страниц. Трудно сказать, насколько был понятен Пушкину тот «шотландский» язык, на котором Бернс написал стихотворение «Горной маргаритке, которую я при-мял своим плугом» (им завершается «разрезанная» часть пушкинского экзем-пляра Бернса), но чарующий ритм «стандартного Габби» слышен и виден сам по себе. Едва ли А. В. Дружинин в 1855 году, утверждая, что Пушкин впря-мую пользовался «Бернсовой строфой», знал в точности – какая книга в биб-лиотеке Пушкина до какой страницы разрезана, оттого и не мог предъявить доказательств, что строфа эта именно «Бернсова», поэтому последующие по-коления для вящей убедительности присочинили заимствование у Барри Кор-нуолла. Интерес Пушкина к англо-шотландской народной поэзии нет нужды доказывать, его переводы («Два ворона» или же «Воротился ночью мельник» из незавершенных «Сцен из рыцарских времен») свидетельствуют сами по се-бе. Остается лишь только пожалеть, что опыт Пушкина по русификации «стандартного Габби» так и остался лабораторным и не нашел серьезного продолжения в русской поэзии – и это при том, что оба пушкинских стихо-творения входят в число хрестоматийных. Не потому ли не прижился в Рос-сии «Габби», что по самой сути форма эта требует иронии, а Пушкин приме-нил ее в серьезных стихах?
Пушкин уже столько времени «наше всё», что на него можно как бы не оглядываться (что-то вроде «солнце – отдельно, звезды – отдельно»). В стихо-творении «Воротился ночью мельник...» последние строки в переложении Пушкина выглядели так:

Вот уж сорок лет живу,
Ни во сне, ни наяву
Не видал до этих пор
Я на ведрах медных шпор.

В переложении Маршака (тоже вольном и тоже воспроизводящем фор-му англо-шотландского оригинала не весьма точно) возникло:

Немало ведер я видал
На свете до сих пор,
Но никогда я не видал
На ведрах медных шпор!

Так что косвенное доказательство (книга, разрезанная Пушкиным именно до стихотворения, написанного «Бернсовой строфой»), на наш взгляд, все-таки больше свидетельствует о знакомстве Пушкина с Бернсом и даже о влиянии (по крайней мере, в смысле формы) Бернса на пушкинскую поэзию. Реально существующий перевод Лермонтова из Бернса является лишь доказа-тельством того, что Лермонтов читал Байрона. Однако и Лермонтов к истории Бернса на русском языке тоже оказался причастен.
В черновой тетради Лермонтова сохранилась зачеркнутая автором строфа. В 1832 году восемнадцатилетний автор записал ее, тогда же и зачерк-нул, – впервые опубликовано четверостишие было лишь в 1859 году в «Оте-чественных записках».

Если б мы не дети были,
Если б слепо не любили,
Не встречались, не прощались,
Мы с страданьем бы не знались.

В другой тетради набросок повторен, притом конец другой:

...Не встречали, не кидали:
Никогда б мы не страдали.

Это конец второго восьмистишия (из трех) стихотворения Бернса «Аt fоnd Кiss, аnd then wе sever», написанного в 1791 году, а в 1813 году простав-ленного Байроном в качестве эпиграфа к «Абидосской невесте». Немногим раньше, в 1830 году, занимаясь английским языком, Лермонтов записал про-зой (нельзя сказать «перевел»: по-русски у этого слова другое значение) по меньшей мере четыре отрывка из Байрона (целиком – «Тьма», начало поэмы «Беппо» и т. д.). В современных изданиях непременно указывают: в тексте перевода Лермонтов сделал ошибку: английское «kindlу» он перепутал с не-мецким «Кind» (соответственно, «нежно» – «дитя»). Для нас, а больше того – для русской поэзии важен сам факт прикосновения Лермонтова к Бернсу. Лермонтов – если верить теории, по которой его фамилия восходит к шот-ландскому солдату-наемнику Джорджу Лермонту, попавшему в плен в 1613 году, – имел все основания интересоваться Шотландией, которую в первой трети XIX века для читающего мира олицетворял, впрочем, не столько Бернс, сколько Вальтер Скотт, с датой смерти которого (1832) совпадает дата лер-монтовского черновика. Кстати, та же строфа в переводе Маршака звучит следующим образом:

Не любить бы нам так нежно,
Безрассудно, безнадежно,
Не сходится, не прощаться,
Нам бы с горем не встречаться!

Лермонтов отчетливо выглядывает из-за плеча Маршака, и этого факта никуда не денешь.
Но, возвращаясь немного назад, нужно вспомнить. что в 1829 году – ве-роятно, благодаря тому самому изданию, которое хранится в библиотеке Пуш-кина, – обратился к Бернсу если не как переводчик в современном пони-мании этого слова, то как «пересказчик» слепой поэт Иван Козлов (1779–1840), чей «Вечерний звон» (по мотивам Томаса Мура) и сейчас остается в золо-том фонде русских романсов. Козлов издал брошюру «Сельский суббот-ний вечер в Шотландии. Вольное подражание Р. Бернсу И. Козлова». К вольному переложению «Субботнего вечера» Козлов прибавил почти пра-вильный в формальном отношении перевод стихотворения «Горной марга-ритке, которую я примял своим плугом». От спенсеровых строф в «вольном переложении» Козлова не осталось и следа, но «стандартный габби», которым написана «Горная маргаритка», Козлов воспроизвести попробовал, отказавшись лишь от четырехкратной рифмы, заменив ее парой двустиший, – собственно, так со «стандартным габби» обходился и М. Михайлов, печатая в «Современнике» за 1856 год свои переводы из Бернса – самые ранние из сохранивших ценность до наших дней не только истори-ческую, но и поэти-ческую. Пушкинский «габби» воскрес лишь в переводах Николая Бахтина (Н. Новича) (1866–1940) и Т.Л. Щепкиной-Купер-ник, а достиг блеска – уж не берусь сказать «пушкинского». но нема-лого – в переводах Маршака. Такую же, если не более сложную эво-люцию проделала в русском языке и другая шотландская строфа, та, которой написаны оба «Праздника Всех Святых», – ее изобретение приписывается без особых на то оснований выдающемуся шотландскому поэту, ученику Чосера – королю Иакову I. Она встречается у Рэмси, у Фергюссона и у Бернса, но по-настоящему обширное стиховедческое исследование не входит сейчас в наши задачи. Хотя, конечно, если бы не глубоко национальная форма стихов Бернса – едва ли так ярко блистало бы их содержание. Для крепкого вина нужен крепкий сосуд.
В Шотландии есть пословица: «Когда Шотландия забудет Бернса, мир забудет Шотландию». И надо полагать, что главным шотландским поэтом для мировой культуры, по крайней мере второго тысячелетия после Рождества Христова, останется Бернс. Он создал свой мир, свою поэтику и свою строфи-ку, даже свой язык, а то, что шел он не с пустого места, а от Монтгомери, Рэмси и Фергюссона, лишь удваивает ценность наследия поэтов-предшественников и делает необходимым во всяком уважающем себя изда-нии произведений Бернса поместить небольшую антологию почти вовсе неиз-вестных у нас его предтеч и современников, – увы, переводить их приходится нам в XXI веке чуть ли не впервые, и далеко не просто бывает расшифровать шотландские реалии и тексты, о самом существовании которых мы до изобре-тения интернета чаще всего не подозревали.
Первая книга русских переводов из Бернса вышла в 1897 году, по слу-чаю столетия со дня смерти поэта. Говорят, Великобритания стихов больше не читает, ими там не интересуются, поэзия ушла в прошлое, никому не нуж-на, и – главное – нет ее в смете предусмотренных расходов (я всего лишь пе-ресказываю мнение Британского совета в Москве от 1999 года – за что купил, за то продаю). Правда, Шотландия стихи читает, – об этом я знаю от шот-ландцев. Остается порадоваться, что тоже Россия стихи читает: в том числе шотландские стихи по-русски. В полной мере сбывается пророчество Осипа Мандельштама, относящееся, правда, скорей к Макферсону-Оссиану, но при-годное и для его современника Бернса. Это стихотворение уже упоминалось выше, его стоит привести целиком:

Я не слыхал рассказов Оссиана,
Не пробовал старинного вина;
Зачем же мне мерещится поляна,
Шотландии кровавая луна?

И перекличка ворона и арфы
Мне чудится в зловещей тишине,
И ветром развеваемые шарфы
Дружинников мелькают при луне!

Я получил блаженное наследство –
Чужих певцов блуждающие сны;
Свое родство и скучное соседство
Мы презирать заведомо вольны.

И не одно сокровище, быть может,
Минуя внуков, к правнукам уйдет,
И снова скальд чужую песню сложит
И как свою ее произнесет.

Именно это пришлось сделать с поэзией бардов Шотландского Возрож-дения отечественным поэтам-переводчикам. Читатель же волен выбирать из двух возможностей: а) читать; б) не читать. Он может выбрать второй вари-ант, но потеряет право называться читателем. Он может прочесть предлагае-мую книгу и остаться: а) доволен; б) недоволен. Первый случай прекрасен, второй – тоже удовлетворителен. Значит, это сокровище – не для него. Зна-чит, оно опять уйдет к правнукам. Хотя к ним оно уйдет в любом случае.



P.S. Хочу напомнить, что вчера, 25 января, шотландцы всего мира празднова-ли День Рождения Бюернса: ели Хаггинс, пели его любимые песни, пили его любимые напитки – в итоге, думаю, сегодня у многих еще голова болит.
ПОЗДРАВЛЯЮ ВСЕХ ШОТЛАНДЦЕВ – НУ, И НАС С ВАМИ: С ПОМОЩЬЮ МОЕГО СОЧИНЕНИЯ МЫ ТОЖЕ ОТМЕТИЛИ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ БЕРНСА!
Subscribe

  • В этот день 16 лет назад

    Этот пост был опубликован 16 лет назад! Бог мой, с тех пор и две книги памяти Арк. Штейнберга вышли, и его творчество в интернете представлено…

  • Не особо известные англичане

    Джеймс Реннелл Родд (1858-1941) Аталанта* Не ждите, что вернутся паруса; Стоять на берегу – не будет прока; Давно уже не слышат небеса Их голоса…

  • Для антологии "Роза Тюдоров"

    Джон Грей / John Gray (1866-1934) Крылья во тьме В туманном теплом сумраке прилива качаются рыбацкие ладьи, волнам вечерним бормоча ревниво…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • В этот день 16 лет назад

    Этот пост был опубликован 16 лет назад! Бог мой, с тех пор и две книги памяти Арк. Штейнберга вышли, и его творчество в интернете представлено…

  • Не особо известные англичане

    Джеймс Реннелл Родд (1858-1941) Аталанта* Не ждите, что вернутся паруса; Стоять на берегу – не будет прока; Давно уже не слышат небеса Их голоса…

  • Для антологии "Роза Тюдоров"

    Джон Грей / John Gray (1866-1934) Крылья во тьме В туманном теплом сумраке прилива качаются рыбацкие ладьи, волнам вечерним бормоча ревниво…