Витковский

Для антологии "Роза Тюдоров"

Джон Грей / John Gray (1866-1934)

Крылья во тьме

В туманном теплом сумраке прилива
качаются рыбацкие ладьи,
волнам вечерним бормоча ревниво
докучливые жалобы свои.

Одна спешит к хозяину, кивая,
вступает в ежедневную игру,
и по волнам летит она, живая,
и расправляет крылья на ветру.

Крылатая и скрытная, как птица,
стремительна, легка, напряжена,
уставшая бездельем тяготиться,
в те дни, когда для лова не нужна.

Порывисто, упрямо и упруго
она, как лошадь, тянет невода,
и окликают рыбаки друг друга,
пока покрыта теменью вода.

Рыбак судьбу благодарит украдкой,
перебирая серебристый ком:
трал полон камбалой и ершоваткой,
креветками, травою и песком.

Ладья качает темными крылами;
не наглядеться, сколько ни смотри,
на то, как завиваются узлами
морские псы – огромные угри.

Восходит день на синий окаёмок,
блестит агат прибрежного песка.
Рыбак ворчит и снова ждет потемок,
клянет луну и смотрит в облака.

Wings in the Dark

Forth into the warm darkness faring wide —
More silent momently the silent quay —
Towards where the ranks of boats rock to the tide,
Muffling their plaintive gurgling jealously.

With gentle nodding of her gracious snout,
One greets her master till he step aboard:
She flaps her wings impatient to get out;
She runs to plunder, staining every cord.

Full-winged and stealthy like a bird of prey,
All tense the muscles of her seemly flanks;
She, the coy creature that the idle day
Sees idly riding in the idle ranks.

Backward and forth, over the chosen ground,
Like a young horse, she drags the heavy trawl
Content; or speeds her rapturous course unbound,
And passing fishers through the darkness call,

Deep greeting, in the jargon of the sea.
Haul upon haul, flounders and soles and dabs,
And phosphorescent animalculae,
Sand, sea drift, weeds, thousands of worthless crabs.

Darkling upon the mud the fishes grope,
Cautious to stir, staring with jewel eyes;
Dogs of the sea, the savage congers mope,
Winding their sulky march meander-wise.

Suddenly all is light and life and flight,
Upon the sandy bottom, agate strewn.
The fishers mumble, waiting till the night
Urge on the clouds, and cover up the moon.
Витковский

Мышиная баллада

Будем считать, что бельгийский поэт, лауреат Гонкуровской премии Уильям Клифф, "Вийон 21 века", поздравил нас этим стихотворением с шестнадцатилетием. Перевод одобрен автором, хотя от буквальной точности далек, баллада все-таки, да и зарифмован поточнее, в соответствии с русской традицией. Оригинал тоже размещаю, вдруг такое чудо, что кто-то знает не только английский.

Уильям Клифф
(р. 1940)

Мышиная баллада
(по Шарлю Орлеанскому)

про смерть мою ходили слухи
мол унесла меня чума
но много надо ли ума
околеванской ждать непрухи
искать меня в родной стране
бесполезняк тупой поступок
подохнуть приказали мне
решив что нежен я и хрупок
но докажу как дважды два
что мышь пока еще жива

есть шансов в общем-то немало
отдать концы в мои года
кто удивился бы, когда
судьба мне шею поломала
верчусь как на сковороде
рехнусь пытаясь не рехнуться
я точно поскользнусь везде
где только можно поскользнуться
однако правда такова
что мышь пока еще жива

я беззащитнее подростка
и вечно жду придя домой
что с потолка на череп мой
пластом обвалится известка
здесь кое-как живет народ
убогий немощный и жалкий
и от ворот бы поворот
скорее сделать с этой свалки
от вони пухнет голова
но мышь пока еще жива

направо шлепнусь я раз десять
налево десять раз могу
и я на улицу бегу
то маяться то куролесить
растравливаю боль свою
средь повседневной дребедени
там я в прострации стою
разглядывая злые тени
неужто истинны слова
что мышь пока еще жива

но я не сдерживаю дрожи
от телефонного звонка
выходит кто-то верит все же
что я живой еще пока
но раз уж солнце круглый год
ползет по небесам сверкая
но раз уж сутки напролет
гремит крысятня городская
я всех благодарю втройне
кто почему-то верит мне.

прошу поминки отменить
меня не время хоронить,
короче, веселись, братва
ведь мышь пока еще жива


William Cliff
(né 1940)

ballade de la souris
(d’après Charles d’Orléans)

certains ont dit que j’étais mort —
avec toutes ces maladies
dont on parle aujourd’hui la vie
nous quitte très vite dès lors
ne me voyant plus apparaître
dans les endroits où d’habitude
je montre ma structure frêle
on m’a jeté ce décret rude
dont je me récrie et vous dis
qu’encor est vive la souris

je sais qu’à mon âge beaucoup
ont déjà passé l’autre bord
moi qui ai couru tant de ports
j’aurais dû me casser le cou
je grimpe aux arbres je me hisse
à des échelles vermoulues
je descends sur des pentes lisses
pleines de glaires et de glus
pourtant malgré ces risques pris
elle vit encor la souris

je suis sans enfant et sans femme
je vis dans un gourbi branlant
dont les plâtres se fendent tant
qu’ils pourraient me fendre le crâne
les habitants de la maison
sont d’un lumpen patibulaire
ceux qui hantent mon quartier ont
des gueules qui vous feraient faire
demi-tour dans ce trou pourri
elle vit encor la souris

j’en vois dix tomber à ma droite
et à ma gauche tout autant
et par beau temps et mauvais temps
je sors dans la rue je me gratte
où ça me démange parfois
je reste prostré comme un manche
à regarder sur la paroi
défiler des ombres méchantes
« est-il possible » je me dis
« qu’encor soit vive la souris ? »

et si le téléphone sonne
malgré la rumeur de ma mort
c’est que des gens veulent encor
croire à la vie dans ma personne
si le soleil boude le ciel
si les autos gueulent si la
ville pousse un râle pareil
à celui d’un peuple de rats
certains me font encor l’honneur
de croire aux spasmes de mon cœur

ô mes amis vous qui rirez
que je ne sois pas enterré
je vous crie merci et je ris
qu’encor soit vive la souris
Витковский

Антология "Франция в сердце" вышла в свет

Санкт-петербургское издательство "Крига" выпустило в свет трехтомную антологию французской поэзии "Франция в сердце", охватывающую поэзию этой страны с середины XII века по середину XX века. В трехтомник включено около 2000 стихотворений в переводах более чем 200 переводчиков - от Александра Сумарокова (1717-1777) до Никона Ковалева (р. 1990), приблизительно половина переводов выполнена специально для данного издания. Составитель - Евгений Витковский, научный редактор - Артем Серебренников. Книга будет продаваться в Москве на ярмарке "Нон-фикшн" 5-9 декабря. Отмечу, что издание осуществлено без поддержки фонда Пушкин и Французского посольства, в ней отказавших. Предупреждая постоянный вопрос: издание - без параллельного текста, но важная информация (имена поэтов и пр.) приведена на языке оригинала
Витковский

Творческий вечер в музее Алексея Толстого 26 ноября 19.00

Блок говорил, что зал хорошо слушает только те стихи, которые знает. 26 ноября имеет место вечер моих переводов, ну, так напомню кое-что, сделанное в прежние годы.

Редьярд Киплинг
(1865 – 1936)

Южная Африка

Что за женщина жила
(Бог ее помилуй!) –
Не добра и не верна,
Жуткой прелести полна,
Но мужчин влекла она
Сатанинской силой.

Да, мужчин влекла она
Даже от Сен-Джаста,
Ибо Африкой была,
Южной Африкой была,
Нашей Африкой была,
Африкой – и баста!

В реках девственных вода
Напрочь пересохла,
От огня и от меча
Стала почва горяча,
И жирела саранча,
И скотина дохла.

Много страсти сберегла
Для энтузиаста,
Ибо Африкой была,
Южной Африкой была,
Нашей Африкой была,
Нашей Африкой была,
Африкой – и баста!

Хоть любовники ее
Не бывали робки,
Уделяла за труды
Крохи краденой еды,
Да мочу взамен воды,
Да кизяк для топки.

Забивала в глотки пыль,
Чтоб смирнее стали,
Пронимала до кости
Лихорадками в пути,
И клялись они уйти
Прочь, куда подале.

Отплывали, но опять,
Как ослы, упрямы,
Под собой рубили сук,
Вновь держали путь на юг,
Возвращались под каблук
Этой дикой дамы.

Всё безумней лик ее
Чтили год от года.
В упоенье, в забытьи
Отрекались от семьи,
Звали кладбища свои
Алтарем народа.

Кровью куплена твоей,
Слаще сна и крова,
Стала больше, чем судьбой,
И нежней жены любой –
Женщина перед тобой
В полном смысле слова!

Встань! Подобная жена
Встретится нечасто!
Южной Африке салют,
Нашей Африке салют,
Нашей Собственной салют
Африке – и баста!
Витковский

Купите Редингскую тюрьму!

Как я сегодня узнал, Редингская тюрьма, где Оскар Уайльд отсидел два года ["по статье 121"] по обвинению в злостном пренебрежении викторианской моралью и избыточному интересу к юному лорду Альфреду Дугласу («Бози»), выставлена на продажу.
Что мне до этого? Я все одно ее покупать бы не стал, сидеть и так есть где. Но Уайльд был неплохим поэтом, я переводил его и много раз печатал. Интересней другое: не очень плохим поэтом был и Альфред Дуглас, юный «Бози», из-за любви к которому великий Оскар в Рединг и попал.
Что Уайльд, что «Бози», оба любили Китса. пересмотрел я стихи Дугласа-«Бози», и хочу познакомить с ними рунет. Вдруг да кто захочет купить Рединг?..

Альфред Дуглас (Бози)
(1870-1945)

Ода к осени

О госпожа, склонившая чело,
Ресницы опустившая в печали;
Твои уста отчаяньем свело,
Поникли плечи и персты устали.
Ко мне стопами смуглыми шагни,
Найди приют в пристанище моем,
Побудь со мной, весенним менестрелем,
С тобою мы вдвоем
Ненастные прослеживая дни,
Мелодию настроим и разделим.

Дай ветки мне для погребальных дрог,
Для катафалка радостей обманных,
Под листопадом я твоим продрог
И потонул мой взор в твоих туманах.
Обычай твой безжалостно жесток,
В тебе огонь мирволенья погас,
Но лучше скорбь при тягостной погоде
Чем ропот в летний час,
Когда ликует каждый лепесток
Измысливая новый гимн природе.

От влаги стала месивом земля,
Потускло солнце, онемели птицы,
Разорены раскисшие поля,
Гниют снопы неубранной пшеницы
И голоса ветров в единый стон
Сливаются, в глухой ночи кружа,
В преддверье неминуемой кончины,
Повсюду тлен и ржа,
И панихида попадает в тон
С моей душой, заложницей кручины.

Ах, чистый мед лобзанья твоего!
Он ягодой янтарною и алой
Творит под бледным небом волшебство:
Покров листвы окрашивает палой
Старинной бронзою осенних дней.
О, никогда не сбывшиеся были,
О эти отлетевшие мечты,
Блаженный ряд теней,
Что сердце рвет мое, покуда ты
Спешишь к зиме, а я спешу к могиле.

Перевод Е. Витковского

Ну, и оригинал - – если кто не верит.

Ode to Autumn

Thou sombre lady of down—bended head,
And weary lashes drooping to the cheek,
With sweet sad fold of lips uncomforted,
And listless hands more tired with strife than meek ;
Turn here thy soft brown feet, and to my heart,
Unmatched to Summer’s golden minstrelsy,
Or Spring’s shrill pipe of joy, sing once again
Sad songs, and I to thee
Well tuned, will answer that according part
That jarred with those young seasons’ gladder strain.

Give me thy empty branches for the biers
Of perished joys, thy winds to sigh my sighs,
Thy falling leaves to count my falling tears,
And all thy mists to dim my aching eyes.
There is no comfort in thy lips, and none
In thy cold arms, nor pity in thy breast,
But better 'tis in gray hours to have grief,
Than to affront the sun
With sunless woe, when every flower and leaf
Conspires to make the season merriest.

The drip of rain—drops on the sodden earth,
The trampled mud—stained grass, the shifting leaves,
The silent hurrying birds, the sickly birth
Of the red sun in misty skies, the sheaves
Of rotting ruined corn, the sudden gusts
Of angry winds, the clouds that fly all night
Before the stormy moon, thy desolate moans,
All thy decays and rusts,
Thy deaths and dirges, these are tuned aright
To my unquiet soul that sorrow owns.

But ah! thy gentler mood, the honeyed kiss
Of thy faint watery sunshine, thy pale gold,
Thy dark red berries, and the ambergris
That paints the lingering leaves, while on the mould,
Their dead make bronze and sepia carpetings
That lightly rustle in thy quiet breath.
These are the shadows of departed smiles,
The ghosts of happy things ;
These break again the broken heart, the whiles
Thou goest onto winter, I to Death.
Витковский

Общее приглашение для тех, кто в Москве

Приглашаются москвичи и гости столицы.
23-го октября, в среду, в 19.30, в Булгаковском доме, по адресу: Большая Садовая 10 (вход во дворе, левое крыльцо) состоится творческий вечер:
ЕВГЕНИЙ ВИТКОВСКИЙ ЧИТАЕТ СТИХИ ПОСЛЕДНИХ ЛЕТ
Вход свободный.
Витковский

Из немецкой поэзии Буковины

Альфред Гонг
(1920-1981)

Одиссей

Будешь ты спать на траве, купаться во влажных туманах.
Ни дней не должен считать, ни годов герой легендарный.
Ветер – это твой жребий. Он бродит в твоих карманах.
Глядя на Южный Крест увидишь ты Ковш полярный.

В пепле холодном – очаг. Ненастьем изгнаны лары,
где, у кого их искать – нынче попробуй-ка, вызнай.
Старший твой битвы просил – допросился заслуженной кары,
младшие – то же, что ты: дети бури капризной.

Холодно на чужбине. Ну, поскули негромко,
если не все истратил – тряхни костями в стаканце.
Вечером – танцы, пьянка; наутро кафар и ломка;
всюду – дороги, границы, всюду одни иностранцы.

Ни в каких корнях не нуждается разве что перекати-поле;
воруй себе, попрошайничай, если еще не бросил.
Крылья б – да ты не птица: вот и держат ноги в неволе,
лишь рыбам не нужно для плаванья ни парусов, ни весел.

*
Десятилетия вянут. В газетах ты ищешь хоть что-то,
только на полосах этих нет ничего для изгоя.
Ты все гадаешь на картах – но лживы намеки тарота,
там то слезы то смех – а на родине все другое.

Ветер следы заметет; отдохни-ка в корчме придорожной;
рядом с тобою присядет не каждый – не то, чтоб со страху,
нищий, что был королем – такого и выслушать можно,
только потом придется отдавать в вошебойку рубаху.

Ты порою от окон чужих не отводишь взора,
там варвары что-то поют и веселятся в гостиных.
Все твои мысли в прошлом. Злобно гонят тебя от забора.
Ветер – это твой жребий, ветер в сердце и ветер в сединах.

За столом путешественник, из страны какой-то неблизкой,
хвалит тебя, расспрашивает, над шуткой смеется меткой.
«Ну ты и врешь, старикан! Давай-ка, еще потискай!..»
За рассказы твои непременно заплатят ржавой монеткой.

*
Вот наконец и корабль! Ты больше в чувствах не волен:
«Боги позволили мне домой возвратиться счастливо!»
Мягкий поднимется ветер, звон поплывет с колоколен.
Усталый от золота купол горит над зерцалом прилива.

Чайки на фоне луны, песнями полнится воздух,
флаг золотой над тобою, над юношей, плещет.
Ночи из меда с вином… И пальцы мечтают о звездах
предков: ты их коснешься, и сердце уже трепещет.

Сходишь по трапу, хромаешь – проулком, тебе незнакомым:
дети боятся тебя, собаки хрипнут со злости.
Кто здесь припомнит тебя? Ты забыт даже собственным домом,
в нем – дешевые шлюхи, а с ними – пьяные гости.

Нитку судьбы узлом никто завязать не сможет.
Ты никому не нужен, ничьею не призван властью.
Забвение – участь того, чей век безусловно прожит.
Новое поколенье шумно учится счастью.
Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

Монастырский суп

Забредши в парк, похожий на пустырь,
оголодав и ослабев вконец,
ты согласишься двинуть в монастырь,
куда идут бродяги на супец.
И ждешь в толпе ты чуть ли не века,
что тяжкий пар повалит от котла,
и возвестят удары черпака:
отрепышам пожрать пора пришла.

Трясет над первой мискою тебя,
ошпарившись, идешь ты за второй,
и, долго шкварки вилкою скребя,
томишься возвратившейся хандрой.
Прихлынут слезы, как двойной ручей,
и блевануть захочешь неспроста
не только миской слопанных харчей,
но жизнью всею, той что прожита.

Отбросишь третью, и притом назло:
отчаяние станет таково,
что никакое горькое бухло
позор не смоет с нёба твоего.
И ты начнешь гордиться нищетой,
и побредешь по жизни как слепец,
наведаешься в тот же парк пустой
и позовешь бродягу на супец.

1927
Витковский

(no subject)

Теодор Крамер
(1897-1958)

За час до рассвета

Ровно час до того, как закончится ночь,
время темени, время тоски;
в старом парке деревья как метлы точь-в-точь,
меж ветвей шелестят сквозняки.
Потускневшие стекла блестят из-за штор,
не открыт ни единый лабаз,
дремлют будки, и заперты двери контор,
и шипит осветительный газ.

Ровно час до того, как закончится ночь,
просыпаться еще не пора,
но любимая рядом продолжить не прочь,
и ладони скользят вдоль бедра.
И все так же блестит в темноте нагота,
и все та же немая игра,
и открытые шепотом тихим уста
не такие, как были вчера

Ровно час до того, как закончится ночь,
и девица, поняв в полусне,
что клиент до любви не особо охоч,
залезает к нему в портмоне.
Забирает все то, что найдется при нем;
подступает волной забытьё,
и во тьме загорается влажным огнем
ненасытное лоно её.

Ровно час до того, как закончится ночь,
пробудился в больнице больной
и пытается пальцы с трудом доволочь
до стакана с водой ледяной.
Он считает, что он рассечен пополам,
и отчетливо видит в бреду:
половина куда-то ушла по делам,
половина пылает в аду.

Ровно час до того, как закончится ночь,
пробудился бедняк в катухе;
он разбит, и ему даже думать невмочь
о проклятой дневной чепухе.
И, впотьмах обожженной рукой шевеля,
ищет мокрую тряпку для глаз,
и всего привлекательней в мире петля
до рассвета всего-то за час.

1936