?

Log in

No account? Create an account
 

Евгений Витковский

About Свежие записи

ТЕСТ ВИТКОВСКОГО 16 сент, 2020 @ 18:51
"...а потом пришел лесник..."
(народная мудрость)

Этот тест гуляет по сети, до того гулял по самиздату. Между тем тест этот все-таки разработан мной, да и те, кто заполнял ответы на него год-два-три-десять тому назад, теперь, глядишь, поменяли взгляды и вкусы.
Поэтому вывешиваю его здесь всерьез и надолго. Оговариваюсь: он касается только русской поэзии ХХ века, о прозе в другой раз, о нерусской поэзии тем более, о переводной и вовсе отдельно.
Если кому-то покажутся интересными выводы, которые извлекаются из этого теста - сообщу их либо по мылу, либо прямо здесь, как желающий захочет. Единственная просьба - соблюдать условия.

ТЕСТ
ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ГЛАВНЫХ

Обдумайте, кто из русских поэтов ХХ века – ваши любимые, ваши «главные». Это не иерархия ценностей, это – ваша книжная полка.
Ответ на вопрос «что есть ХХ век» такое (даю подсказку): Случевский – это еще XIX век, ибо 99% написал все-таки до 1900 года, Владимир Соловьев – тоже, а вот Анненский – уже ХХ век, ибо если у него и есть о чем разговаривать, то это все создано после 1901 года, родился он в 1856 году, все прочие, кто могут придти Вам в голову, неизбежно окажутся моложе. Не ограничивайтесь «Серебряным веком». Хоть своих знакомых пишите, но это должна быть именно «оригинальная поэзия», а не «Переводы <такого-то> из Борхеса», как мне один хороший человек написал. Последняя оговорка: все-таки на дворе XXI век, но то, что написано в еще не истекшие пять лет, пока давайте рассматривать вместе с поэтами ХХ века.
Ну, а теперь расположите имена поэтов в следующем порядке:

1. Первая тройка – не первый, второй, третий, а именно «трое любимых», без определения, кто кого главнее.
2. Вторая двойка: кто-то неизбежно в «первые» не поместился – впишите их сюда. Образовалась «первая пятерка»
3. Вторая пятерка: «места с шестого по десятое включительно». Не ломайте голову, кто «шестой», кто «десятый» – пишите подряд, но именно столько, сколько сказано.
4. Вторая десятка на тех же условиях: «места» с одиннадцатого по двадцатое, тоже без определения «кто за кем».
5. Последняя пятерка. Сюда впишите тех поэтов, которые – Вы это понимаете – на «великие» не тянут, но кто важен для Вас лично.
6. Последнее – факультатив (можно и не отвечать). Напишите несколько (не больше пяти) поэтов, вызывающих у вас резкую антипатию.

Перепишите анкету набело, проставьте подпись и дату – и пришлите мне.

Е.Витковский

Проблемы москвича в четвертом поколении 1 авг, 2018 @ 10:14
МОСКВА-ВАВИЛОН.

Москвабург, Москватаун, Москвабад, Москваштадт,
жестяные поляны, бетонные чащи,
перевалочный пункт человеческих стад,
эдак тысячу лет над болотом торчащий.

Угасающий дух, ослабевшая плоть,
друг на друга вслепую ползущие строчки,
предпоследние таты, последняя водь,
камчадалки, тувинки, нанайки, орочки.

Воздух осени горькой печалью набряк.
темносерое облако смотрится в речку.
Враскорячку стоит в подворотне каряк,
прижимая к стене молодую керечку.

В этих каменных джунглях, в кирпичной тайге,
скороходы безноги, гимнасты горбаты,
бесполезные гривны, таньга и тенге
превращаются в нищие кьяты и баты.

Здесь бобовый король триста лет на бобах,
на трибуне оратор теряет здоровье,
на армянском базаре опять Карабах,
на абхазском базаре опять Приднестровье.

Не понять, что за действо народы творят,
безнадежно зенит и надир перепутав,
сговорившись, эвенк, тофалар и бурят
бьют селькупов, долган, алеутов, якутов.

На молитву становятся перс и таджик,
по проспектам шагают татарские рати
и все чаще звучит то узбекский язык,
то вьетнамский язык, то язык гуджарати.

Растаман распахнул наркоманский карман
то, что есть, то и есть, никакого секрета,
а туркмен деловито готовит саман
для постройки мечети, не то минарета.

От подобной картины взрывается мозг
здесь разлука привычна, а встреча случайна,
и дымит анашою дощатый киоск
где торчит бородища последнего айна.

Мусульманами полон подвал и чердак,
у любого наган, у любого дубина,
и творится намаз, и творится бардак.
Дайте визу в Москву: надоела чужбина.

Еще один Реквием 30 июл, 2018 @ 07:08
МОСКВА ВИНТАЖНАЯ. БЛОШИНЫЙ РЫНОК

Кочующее царство барахла,
приют китайца турка и хохла,
кому капуста, а кому морковка.
Здесь никого не выгонят взашей,
коты ни крыс не ловят, ни мышей,
и ржавчиной покрылась мышеловка.

Не стоит здесь подковывать блоху,
отнюдь не надо объяснять лоху,
что кармазин дороже драдедама,
и даже первый парень на селе
не должен понимать, что на столе
не туз червей, а пиковая дама.

Второго и десятого числа
весь день торчит девица без весла
и ждет не то рублей, не то дублонов,
копаются десятки москалей
среди ее убогих штабелей,
и верят – тут Малевич и Филонов.

За нею ждут судьбы в одном ряду
тезаурусы хинди и урду,
велосипеда гоночного остов,
неведомых записок том шестой,
аквариум без рыбки золотой
без макроподов и вуалехвостов

Толкучий рынок, вечный вернисаж,
и не поймешь, где ретро, где винтаж,
где лучше: в кресле или на диване;
давай не привередничай, мон шер,
купи себе декантер и торшер,
и выпей за здоровье дяди Вани.

Воспоминанья старых Казанов,
коробка орденов и семь слонов,
Тиль Уленшпигель парой к Дон-Кихоту,
стрелялка кольта – грозный дар небес,
и монтекристо, и смуглянка бесс
то, с чем никто не ходит на охоту.

История творит шемякин суд:
раскупят все, что только принесут,
все спицы от пропавшей колесницы,
весь ум глупца, всю совесть подлеца,
и дырку от сатурнова кольца,
и суп харчо из минус единицы.

Бессмыслица, абсурд, галиматья,
мир забытья и мир небытия,
империя без скипетра и трона,
струящихся веков холодный душ
развал умов и барахолка душ
ресепшен перед пристанью Харона.

Подходит ночь, прилавки все бедней,
в сокровищнице духов и теней
не отыскалась золотая жила,
и круглый год над грустным барахлом
гремит сто восемнадцатый псалом,
и отпевает все, что отслужило.

В ту же книгу 29 июл, 2018 @ 09:18
МОСКВА БУТАФОРСКАЯ

Столетья здесь поналомали дров.
Куда-то делся Алевизов ров,
и не было китайских церемоний,
когда сносили Чудов монастырь
и разве что не превращен в пустырь
краснокирпичный этот пандемоний.

Империя махала помелом
всегда пускалось что-нибудь на слом,
во имя украшенья цитадели,
империя махала кочергой,
взамен дворца вставал дворец другой,
и получалось так, что все при деле.

История устроила парад,
увяз в дерьме первопрестольный град
по самые, простите, помидоры,
когда, по воле матушки Фике,
чуть вовсе не сползли к Москве-реке
Архангельский и прочие соборы.

Εεχαριστώ πολύ, ευχαριστώ,*
за то и это, главное – за то,
что здесь не все досталось урагану,
что не всегда тут слушали царя,
хоть было все одним до фонаря,
хоть было все другим по барабану.

То славный бой, то просто мордобой
торжествовали в день и в час любой
мораль медузы, совесть осьминога,
сплошной канкан личинок и червей:
но к счастью, из пятнадцати церквей
осталось восемь, что довольно много.

Висела туча, словно синий кит,
а на земле бюро царей Никит
совало бомбу в руки психопату,
бездомный пес рычал на караван,
копал градостроитель котлован
и трепетал, вонзая в грунт лопату.

Торчит неуважаемый дворец,
любимый солонец и лизунец
заезжих дагестанок и декханок,
и сколько тут ни пролито чернил
но никоторый съезд не отменил
инаугураций, пуримов и ханук.

Не могут ни сезам, ни мутабор,
поднять из праха Сретенский собор,
Спас на Бору отправился в былое,
колодец пуст, и провалилось дно,
и серым пеплом сделалось давно
все, что лежало здесь в культурном слое.

Страна великих дел не при делах,
стекляшки звезд, фольга на куполах,
и сколько голубь в вышину ни порскай,
его не видит ангельский синклит,
что ничего уже не посулит
видению столицы бутафорской.

* Эфхаристо поли, эфхаристо, (Спасибо, большое спасибо [греч.])

Прочтите, если интересно 22 мар, 2018 @ 02:17
Интервью: http://www.ng.ru/ng_exlibris/2018-03-22/10_927_vitkovsky.html

Фрагмент романа: http://www.ng.ru/before/2018-03-22/12_927_tarantino.html
Other entries
» Цикл окончен
МОСКВА ГРУЗИНСКАЯ

Тут народностей сотня, а, может, и две:
иногда будто на смех, порой будто на спор,
и за тысячу лет накопилось в Москве
офигенное множество разных диаспор.

Путь истории был омерзительно прям,
параллель не желала служить вертикали,
и пришлось поселиться грузинским царям
в той стране, где никто не слыхал о хинкали.

То ль на счастье, а то ли, скорей, на беду,
неудобный подарок Москва получила:
водворился царевич в Охотном ряду
но преставился ранее папы Арчила.

Вряд ли надо те годы добром поминать,
но, хлебнувши однажды османского лиха,
преспокойно могла карталинская знать
созерцать, как струится река Кабаниха.

Пусть в столице звучала грузинская речь,
но всерьез утверждал многомудрый Языков:
заграницею может Москва пренебречь
и не надо стране чужеземных языков.

Только этим не надо пугать москаля,
снег хулить прошлогодний и дождик вчерашний,
триста лет благородные башни Кремля
на мешали дивиться на сванские башни.

Ведь Москва постояльцу подставит плечо,
не жалея последних штанов и камзола,
и на праздники станет готовить харчо
и газету читать под названием «Брдзола»

…Над священным Байкалом свистит баргузин,
в вековую тайгу убегают монахи.
На Москве воцарился чудесный грузин,
и заставил Лубянку готовить чанахи.

И пожар бушевал, и ярился потоп,
абсолютный бардак на земле и на небе,
вот и нет оснований для супр и хехроб,и
и за ними приходится ехать в Сванеби.

Опустели марани, отставлен стакан,
и кунаки пасут на далеком Кавказе
четырех лебедей, что станцуют канкан,
сообщая стране о чуме и проказе.

Нет дороги в страну золотого руна,
пусть живет, как живет, и гордится удачей,
и не надо роптать, что допита до дна
бесполезная чаша с горчайшею чачей.
» Очередное
МОСКВА ЦЫГАНСКАЯ

Колесо говорит, что оно колесо.
Если сломано – брось, потому как не жалко.
По-российски – зачем, по-цыгански – палсо:
на подобный вопрос не ответит гадалка.

И куда они шли, и откуда пришли?
Улетают века, как по ветру полова.
Притащились они из валашской земли
крепостными хористами графа Орлова.

Но едва ль не тоскует душа на цепи,
да и сердце покою нисколько не радо.
Что привычней цыгану: скитаться в степи,
или петь в «Мавритании» и в «Эльдорадо»?

Только, гордость порою в рукав запихав,
ты посмотришь в отчаянье в омут разверстый,
и внезапно подумавши «мерав те хав»*,
невзначай для гадже запоешь «шел мэ версты».

…Не страхует Россия от вечных невзгод,
окажись ты хоть знатной, хоть подлой породы.
Наплевать было им на семнадцатый год
но ничуть не плевать на тридцатые годы.

Тех, которых в Москву притащил Соколов
Поприжала держава в правах и привычках:
мужикам разрешили луженье котлов,
запретили гадалкам гадать в электричках.

В Уголке у цыган, не слыхать скрипачей;
порастает былое соленою коркой.
Позабыли о радости черных очей
две Грузинки с Медынкою и Живодеркой.

Если отдано всё, что получишь взамен?
То, что дьяволу отдано, - нужно ли Богу?
И цыганам оставили только «Ромен»,
как евреям – всего лишь одну синагогу.

И кибитка, и сердце сгорели дотла,
две гитары печально подводят итоги,
«Шел мэ версты» допеты, тропа довела
до десятой версты Ярославской дороги

Плюнь державе в глаза – ей что Божья роса,
улетает она, не следя за орбитой
и не знает, что табор ушел в небеса.
и не слышно аккорда гитары разбитой.

* хочу есть (цыг.)
» Мемуары
ПАМЯТИ КАМЕРГЕРСКОГО ПЕРЕУЛКА 1975

Творишь добро – ну и твори добро.
У каждого под мышкой – «Монсоро»,
последний писк среды литературной,
и это весь товар – поди не спять:
у каждого под мышкой «Сорок пять» –
шедевр культурный и макулатурный.

Чем не годящ такой ассортимент?
Бери, не то в момент нагрянет мент,
и надо ли бравировать отвагой?
Не стоит лезть в разинутую пасть,
и может в непонятицу попасть
холодник, что с Лолитой, что с Живагой

Продрогнешь, у кафешки поторча,
в портфеле – три-четыре кирпича,
но, если что толкнешь библиоману –
то хватит на тарелку макарон.
Росли в цене Брокгауз и Эфрон,
и были большинству не по карману.

В мозгах у половины – темнота,
мечта – продать десятку за полста,
а завтра – снова, послезавтра снова,
пускай образования нема,
по вечен спрос на старшего Дюма,
и никогда не меньше четвертного.

Когда торгуешь – не гони коней,
товар тем драгоценней, чем темней,
пусть знатоки нередко и сквалыги,
но кто платить не хочет, сразу брысь,
и супер часто может обойтись
куда дороже вожделенной книги.

Не станет спорить умный человек,
он знает лидерин и баладек,
каптал и балакрон он знает тоже,
и знает, продавец ты, или шваль,
и в переулке встретится едва ль
таинственный Булгаков чуть не в коже.

Забудет ли печальная братва
божественные странные слова:
БП, ЛГ, СП, ну, и так дале,
и в прошлое, души не веселя,
умчались те былые Пикуля,
что нам подохнуть с голоду не дали.

В былое посмотри, Кузнецкий мост,
ты радости и бедности форпост.
о будущем не думает элита.
…Еще и мысли у народа нет,
что превратит проклятый интернет
все эту радость в горы копролита.

Нейдут ни из ума, ни из души
печальные немые торгаши,
мир полиэтилена и шпагата,
не па де патинер, но па де грас,
солоноватый хлеб, которым нас
тогда кормила щедрая Агата.

А что еще припомнить москвичу?
Я все сказал, о прочем промолчу.
История вот-вот опустит полог,
потух огонь, и вытащена сеть,
но остается в воздухе висеть
неповторимый запах книжных полок.
» Нетолерантное
МОСКВА ПОЛОУМНАЯ. МАЙ 1915

Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал.
Илья Эренбург

Империя неспешно шла ко дну.
Царь Николай проигрывал войну.
Похмелье и восторг в одном флаконе:
на свет явился город Петроград,
и поскакали к черту на парад
толпой с посольства сброшенные кони.

И вскоре до Кремля доплыл паром,
народу дали право на погром,
на спирт, пускай без права на закуску,
сошлась толпа Степанов и Гаврил,
а тот, кто по-немецки говорил,
садился на три месяца в кутузку.

Немедля затрещали черепа;
косая пролетарская толпа
недолго выбирала атамана,
и вскоре на Кузнецком, дребезжа,
с четвертого летели этажа
рояли в магазине Циммермана.

Не показавши носа из норы,
потомок чистокровной немчуры,
и вовсе ни про что не знав, не ведав,
Юсупов оставался глух и нем,
когда громили фабрику Эйнем,
когда топили всяких разных шведов.

Не змею уподоблен, но ужу,
кляня под хвост попавшую вожжу,
народных настроений не прощупав,
ни мысли не имея в голове,
примерно три недели на Москве
царил снохолюбивый князь Юсупов

Счастливых лиц кругом – невпроворот.
Всего-то и потребовал народ,
чтоб немцы на Камчатку убирались.
Начальство охраняло статус кво,
желая, чтоб в России никого
не оскорбляло “Ruβland über alles”.

Семиты уцелели, лишь барон
огреб за титул небольшой урон,
хоть быть могло куда пренеприятней,
но, воплотив еврейский страшный сон
спустив штаны, издатель Левинсон
стоял среди своей скоропечатни.

А что такого? Ведь всего три дня
в столице шла веселая резня,
кого прибили, так, видать, за дело,
и, сколько воду в ступе ни толки,
за эти, извините, пустяки
вояке настоящему влетело.

…История копала котлован,
в который раз дуванила дуван
страна блинов, икры и кулебяки;
все тот же продолжался карнавал,
пусть Эренбург еще не завывал
на всю страну, какие немцы бяки.

Да все течет, конечно, все течет,
и варианты все наперечет.
Опять народы морду бьют друг другу,
в столице жар, и холод, и озноб,
гремят куранты братьев Бутеноп
и движется история по кругу.
» Из книги "Град безначальный"
СТРУФИАН. 1864

В гербе страны – двуглавый конь в пальто,
сидящий на зазубренном заборе.
Непогребенный Неизвестно Кто
три дня лежал в Архангельском соборе.

Его сюда доставили с трудом,
обернутого желтою рубахой,
из города, где высился дурдом
над речкою Большою Черепахой.

Нередко наилучшему уму
не отличить комедий от трагедий.
Ищи теперь в веках того Кузьму,
что по-отцовски звал сыночка Федей.

Считал ли он, что все кругом враги,
и лучше будет их казнить заране,
и собирался ль вымыть сапоги
в каком-нибудь Индийском океане?

Кто для него устроил водевиль,
кто требовал того, чтоб он отрекся?
И был ли у него второй Яшвиль,
специалист по части апоплексий?

Поди сынка такого узаконь –
вмиг зашипит гадюка подколодна.
Но на Руси могуч двуглавый конь,
и волен царь считаться кем угодно.

Бегут, бегут бубновые тузы,
из Таганрога в горку и под горку,
чтоб в городе татарского мурзы
однажды угодить в большую порку.

Поди теперь молву утихомирь.
Любой сгодится образ для кивота,
и Неизвестно Что ушло в Сибирь
во имя искупления чего-то.

Шли слухи меж гиббонов и макак,
экспромт не отличался от экспромта,
и умножалось неизвестно как
сказание про что-то и о чем-то.

Что делать – трон достался племяшу.
Однако продолжать я не рискую:
весьма боюсь, что тайну разглашу,
притом еще хотел бы знать – какую.

Куда спокойней, право, для меня,
плевать в поток времен быстробегущий.
наследие двуглавого коня:
бессмертный оттиск на кофейной гуще.

Кимвалами гремит антропофаг,
не отличая форте от пиано
И в вечность уплывает саркофаг
величественной тайны струфиана.
Top of Page Разработано LiveJournal.com