?

Log in

 

Евгений Витковский

About Свежие записи

ТЕСТ ВИТКОВСКОГО 16 сент, 2020 @ 18:51
"...а потом пришел лесник..."
(народная мудрость)

Этот тест гуляет по сети, до того гулял по самиздату. Между тем тест этот все-таки разработан мной, да и те, кто заполнял ответы на него год-два-три-десять тому назад, теперь, глядишь, поменяли взгляды и вкусы.
Поэтому вывешиваю его здесь всерьез и надолго. Оговариваюсь: он касается только русской поэзии ХХ века, о прозе в другой раз, о нерусской поэзии тем более, о переводной и вовсе отдельно.
Если кому-то покажутся интересными выводы, которые извлекаются из этого теста - сообщу их либо по мылу, либо прямо здесь, как желающий захочет. Единственная просьба - соблюдать условия.

ТЕСТ
ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ГЛАВНЫХ

Обдумайте, кто из русских поэтов ХХ века – ваши любимые, ваши «главные». Это не иерархия ценностей, это – ваша книжная полка.
Ответ на вопрос «что есть ХХ век» такое (даю подсказку): Случевский – это еще XIX век, ибо 99% написал все-таки до 1900 года, Владимир Соловьев – тоже, а вот Анненский – уже ХХ век, ибо если у него и есть о чем разговаривать, то это все создано после 1901 года, родился он в 1856 году, все прочие, кто могут придти Вам в голову, неизбежно окажутся моложе. Не ограничивайтесь «Серебряным веком». Хоть своих знакомых пишите, но это должна быть именно «оригинальная поэзия», а не «Переводы <такого-то> из Борхеса», как мне один хороший человек написал. Последняя оговорка: все-таки на дворе XXI век, но то, что написано в еще не истекшие пять лет, пока давайте рассматривать вместе с поэтами ХХ века.
Ну, а теперь расположите имена поэтов в следующем порядке:

1. Первая тройка – не первый, второй, третий, а именно «трое любимых», без определения, кто кого главнее.
2. Вторая двойка: кто-то неизбежно в «первые» не поместился – впишите их сюда. Образовалась «первая пятерка»
3. Вторая пятерка: «места с шестого по десятое включительно». Не ломайте голову, кто «шестой», кто «десятый» – пишите подряд, но именно столько, сколько сказано.
4. Вторая десятка на тех же условиях: «места» с одиннадцатого по двадцатое, тоже без определения «кто за кем».
5. Последняя пятерка. Сюда впишите тех поэтов, которые – Вы это понимаете – на «великие» не тянут, но кто важен для Вас лично.
6. Последнее – факультатив (можно и не отвечать). Напишите несколько (не больше пяти) поэтов, вызывающих у вас резкую антипатию.

Перепишите анкету набело, проставьте подпись и дату – и пришлите мне.

Е.Витковский

И еще про котлету 11 фев, 2016 @ 09:33
АНАСТАС МИКОЯН КОТЛЕТА ЗА ШЕСТЬ КОПЕЕК

Не надо ездить на равнины Аргентины!
Мы сами видели ужасные картины,
того, как мафия террором наслаждалась:
нашла механика и отрядила в Даллас.

Не так уж сложно было выследить пижона –
и на привозе застрелили дядю Джона.
И очень скоро – это ясно и ребенку –
в Москву любезную послали похоронку.

А кто ж за стерлядью нырять не хочет в тони?
А кто ж не хочет погулять на Арлингтоне?
Как знатока забоя живности на мясо,
послали в Штаты Микояна Анастаса.

Он там бывал уже. Предположить рискую:
в тридцать шестом узнал про булку городскую,
он путешествовал родной стране на благо,
и майонез купил на выставке в Чикаго.

Ему случалось ошибаться очень редко,
ему понравилась дешевая котлетка,
но вот с шампанским пролетел он дюже круто,
не оценил товарищ Сталин марку брюта.

Не оставаться же наркому непрощенным?
Не поскользнулся он на молоке сгущеном,
хотя и жаль: страна валютой заплатила,
на кока-колу денег просто не хватило.

Был Певзнер вызван для научного подхода.
В мученьях творческих прошли три долгих года.
И завертелась революция по новой
в известной книжице о вкусной и здоровой.

О прочем стоит рассказать уже без понта.
он добывал харчи где только мог для фронта,
и не торгуясь наливал, сказать по чести,
сто грамм наркомовских, а иногда и двести.

Был Анастас лицом страны, ее кумиром,
он угощал народ немыслимым пломбиром,
и выручала нас не столько этикетка,
но то, что шесть копеек стоила котлетка.

Не изменялся главный принцип Микояна:
не лезть в политику уж так особо рьяно,
и не преследовать уж так особо круто
тех, кто решался соблюдать закон кашрута.

Шутом гороховым полвека проработав,
он персонажем был бессчетных анекдотов.
Болтали сплетники о короле бобовом,
который Кеннеди видал в гробу дубовом.

Путь в голодание был властью твердо задан,
она дышала не на суп, скорей на ладан,
и отошла в века, откушав напоследки
той знаменитой микояновской котлетки.

...Пора провизии купить на главном рынке.
пора устроить благодарные поминки,
свечу затеплить, постоять при аналое,
молясь о ней, навеки канувшей в былое.

Последнее для книги "Русь безначальная". Но книга пока что пишется. 10 фев, 2016 @ 06:51
КОДА

Галерея почти безымянных портретов:
кто писал их? Пожалуй, проблему замнём.
Даже автору этот предмет фиолетов,
и обычно не хочется думать о нём.

Точно битая в сотне сражений фаланга,
безнадёжно о горькой судьбе вопия,
проплывают экраном, как тени ваянга,
характерники, воины, дурни, князья.

Если вдуматься, это как раки в запруде:
если руку не сунешь – так нет ничего.
Утонувшие в вечности мелкие люди,
те, которых повсюду всегда большинство.

Вознося и клеймя, расстригая и схимя,
не особо поймешь – кто дурак, кто умён.
От одних остается невнятное имя,
у других и совсем не отыщешь имен.

Разбираться во всем бесполезно и втуне.
Что попало, берёшь – слишком выбор велик.
Так непросто вглядеться на старой парсуне
в чей-то темный, подернутый патиной лик.

Кто скрывался в скиту, кто скитался по шлюхам
и у каждого некий великий секрет, –
набредешь на пергамент с отрезанным ухом
и за краешек тянешь героя на свет.

Выступает из сумрака кто-то и некто,
и пытается жить, как комар в янтаре,
изрыгая неясный поток диалекта,
для которого слов не найти словаре.

Поначалу он кажется выползком вражьим,
и едва ли окажется другом потом,
вот и возишься с каждым таким персонажем,
сквозь века продираясь в тумане густом.

Лечь обратно никто не желает в могилу,
им плевать, что не годен из них ни один.
Ни к чему сочинять про Андрея Кобылу.
Он и так безнадёжный Ходжа Насреддин.

Чем-то каждого в прошлом судьба запятнала,
и за слабость не гневайся, Боже, на ны:
много книг составлять – не дождешься финала
да и лишние буквы для зренья вредны.

Имена про запас остаются в тетради,
на подрамниках чисто, и рамы пусты –
но не так уж и мало висит в анфиладе,
и не зряшно художник потратил холсты.

И не надо стремиться уйти поскорее,
даже если осмотр невзначай утомил,
потому как последним в своей галерее
остается Витковский Евгений-Камилл.

Из другой эпохи 8 фев, 2016 @ 09:16
ЕЛЕНА МОЛОХОВЕЦ КАРТОФЕЛЬНЫЙ САЛАТ

....салат из картофеля: сварить в соленом кипятке картофель, очистить, нарезать ломтиками, смешать с 3 ложками прованского масла, 2 ложками уксуса, солью, перцем и рубленой зеленью.
Елена Молоховец. «Подарок молодым хозяйкам».


Решив перекусить, не стражди ананаса.
Селедку не ругай и лука не бесчесть.
В родном Архангельске вполне хватает мяса,
и рыба всякая обычно тоже есть.

Сколь ни блюди поста, диету ни тетёшкай,
святого из себя великого ни строй –
не накормить семью немытою картошкой,
ни петухом живым, ни мойвою сырой.

Напротив! Для стола продумай каждый атом,
на многом экономь, но мужа удивляй,
к примеру, свеклою, картофельным салатом
с куриной, праздничной котлетой де-воляй.

...Но в будущем, в бреду, безумствует потомок,
за преступления готов стоптать тебя,
за то что речь вела про осетров и сёмог,
прислугу верную мордуя и гнобя.

Он опознает грех во пироге капустном,
объявит огурец едой для баронесс,
картошку назовет деликатесом гнусным,
и в луковке узрит омара бордолез.

В кадушке с медом он увидит дегтя ложку,
ему любой рецепт – что корабельный бунт,
хоть куры на Сенном пять штук всего за трешку,
а сёмга и осетр всего полтинник фунт.

...Пусть хоть не с первого, так с третьего захода
пятнадцати столов решительный адепт
тебя предпишет звать врагинею народа,
воруя у тебя любой второй рецепт.

Однако же не все решит тираж суммарный,
и родина тебя не бросит под каблук,
не сможет запретить инспектор санитарный
ни суп картофельный, ни огурец, ни лук.

...Ничем не удивить ни Колыму, ни Яик,
тут скатерть каждая – что самобраный плат.
Не первый миллион признательных хозяек,
священодействуя, готовят твой салат.

Он скромной трапезе и лучшему застолью
вполне достойною прибавкою порой.
Всего и нужно-то – картофелина с солью.
а если две иль три – так это пир горой.

Не надо бы страну корить великой пьянкой.
когда закуски нет ни рядом, ни окрест,
а кто дает рецепт с намеренной подлянкой –
так видно же всегда, что он того не ест.

Он праведен во всем, он совесть полирует,
но лишь тебе прощать что тигров, что овец:
коль хочет воровать, так пусть себе ворует,
он – призрак ледяной, а ты – Молоховец.

Ты о хулителях не думай, бога ради,
не создадут они ни фарша. ни котлет, –
пусть горько умирать в безбожном Петрограде,
пусть завершив дела, пусть в девяносто лет.

Но прянет в небо свет, и разрешит загадку,
но память о тебе не порастет травой,
и через сотню лет отправят в допечатку
не только Библию, но и подарок твой.

Еще казачье 7 фев, 2016 @ 10:27
МИХАИЛ ЧАЙКОВСКИЙ МЕХМЕД САДЫК-ПАША 1886

Как старый лес грустит, внезапно обесптичев,
как в поле без коня тоскующий казак,
так без Чайковского печален град Бердичев, –
тут не заменою ни Конрад, ни Бальзак.

Всего тринадцать верст от той еврейской Мекки:
оттуда краток шлях до родины его.
Возможно ли забыть об этом человеке?
Он для предателей ужель не божество?

Уж лучше бы смолчал, и с горя тихо помер,
а не стрелялся бы позорно с бодуна, –
и без Чайковского тоскует град Житомир,
и третья юная, неверная жена.

Кто все-таки он был? Где воевал, где дрыхал?
Где жен чередовал? Где набивал кошель?
Не то чтоб Михаил, скорее польский Михал,
мукаррабун Микал, Михайло и Мишель.

Парижский артишок, стамбульский красный перец,
муслимским золотом подкованная вша,
в мечетях и церквях мелькавший троеверец,
турецкий генерал Мехмед Садык-паша.

Айранщик при козле и при коне кумысник,
доильщик при быке – вот, в сущности, каков
России-матушки старинный ненавистник,
военачальник всех турецких казаков.

Способный выбраться хоть из дерьма во фраке,
хоть мокрым из огня, хоть из воды сухим,
умелец дерзко бить давно убитых в драке, –
воитель «кто как Бог», иль «ми кмо элохим»?

Ни слова ни о ком дурного не провякав,
всю жизнь в любые лез безумные дела.
Не зря практичный дед, спасавший гайдамаков,
воспитывал его, как гордого хохла.

Умевший процветать в любой удобной вере,
он нашивал кресты на белые чалмы,
и тем известен стал, что на его фатере
Мицкевич опочил, скорбя в канун зимы.

Кто знает, сам писал, иль просто негра нанял,
он даже в старости не прозябал в тоске
и дюжину томов шутя награфоманил
на вроде бы родном шляхетском языке.

Благонадежный шут, ислам принявший Станчик,
парижский контрабас, балканский тулумбас,
фрукт экзотический: бердичевский дворянчик,
на дубе выросший кошмарный ананас.

Слюну роняющий при каждой дискобольше,
черты оседлости погромный автохтон,
предатель Турции, предатель даже Польши,
гречанкой преданный всего-то за пистон.

С дворянских свергнутый претензий и ходулей,
в дому приятеля седой поджавши хвост,
дерьма кипящего не охладивший пулей,
лишенный и жены и права на погост.

А нет бы поискать еще одной женитьбы?
Да только вот Господь рассудок отобрал,
и удаляется во адовы селитьбы
сей обесчещенный рогатый генерал.
Other entries
» Казачий цикл
ИГНАТ НЕКРАСОВ ЗАВЕТЫ 1710

Жизнь людская – а что на земле мимолетней?
Сколько правил вмещает великий наказ?
Их сто семьдесят было, осталось полсотни.
Четверть тысячи лет, как не сдался Некрас.

Этим правилам внуки последуют слепо,
не на всех напасутся цари домовин,
и неважно, что сгинул предатель Мазепа,
и убит благородный Кондрат Булавин.

Эти правила кратки, понятны и строги:
все отрублено в них, будто шашкой сплеча.
По Батыевой к югу помчатся Дороге
казаки от чудовищных крыл бахмача.

..Никогда не чиня умышления злого,
казакам казаки доставляют приют,
ибо Кругу приносится первое слово,
и последнее слово ему же дают.

Навсегда остается казак старовером,
кто моложе, тот слушать должон старика,
не зазорно стрелять по москальским аскерам,
но избави Господь застрелить казака.

Всей станице поближе держаться друг к другу,
не держать ни тюрьмы для своих, ни шинка,
друг за другом следить, и докладывать Кругу,
уходить, если близко царева рука.

Если кто обнищает, вконец обесплодев,
да и если состарится вовсе не вдруг,
если болен, безумен кто, или юродив –
и о том казаке позаботится круг.

Атаман и казна подчиняются Кругу,
ну, а Круг – только Богу, и только судьбе,
так что если, казаче, ты ловишь белугу,
только третью белугу оставишь себе.

...Наплодила Москва палачей и придурков,
только голос подашь, да и сразу куку.
И приходится жить казаку среди турков,
ибо некуда больше идти казаку.

Видно, жирную варит Москва чечевицу,
но не все хорошо и в турецком дому:
здесь какой-то подлец опозорил станицу,
продал пушку Игната невемо кому.

Время лечит, подробности скрыты во мраке,
но и турку не взять казака на износ.
А в окошко глядит вместо близкой Итаки
птичье озеро, сонный и синий Майнос.

Беспредельно упрямство, да жизнь бедновата,
начинается год и кончается год
и проносится мимо потомков Игната
бестолковых столетий босой карагод.
» СТИХИ О СЕВЕРЕ ЕЩЕ РАЗ
СЁМГА

Здесь десять берегов, или примерно десять,
здесь время на века считают старики.
Здесь человек судьбу сумел уравновесить:
работать не с руки, коль не поел трески.

Здесь часто мелочи невинные запретны:
смотреть на пазыби – далёко ль до беды?
Тот не поймет, зачем так важен крест обетный,
кто в море не ходил на полных две воды.

Здесь пес охотничий – заменою оружью.
Здесь солнце движется, как белка в колесе.
Одна фамилия на всю артель семужью,
одна тоня на всех, и сыты тоже все.

Здесь вдоволь наберут харчей, снастей и соли:
на карбас ли простой, да хоть на полный шнек.
Семья, коль двое в ней – внесет две равных доли
и десять, коль в семье десяток человек.

Труд долог и тяжел, но не настолько горек,
чтоб кто-то на него роптать хотел теперь:
знай семгу загоняй из голомя во дворик
а отойдет вода – перебирай да шкерь.

Поморской соли в речь прибавлена щепотка,
любое слово здесь старинно и хитро:
кто ждет у берега, чтоб в сеть пошла селедка,
не скажет про косяк, а скажет про юро.

В безрыбицу канат висит тяжелой плетью,
болеют невода, и сон воды глубок,
она не движется, лишь матово над сетью
блестит стеклянный шар – норвежский поплавок.

Барышна семужка, не обери до нитки!
Молитва рыбака до жалости проста:
не так уж плохо жить совсем без верхосытки,
но только бы не жить с семьею вполсыта.

Такая жизнь сродни желанному недугу:
на четках вечности отмеривши года,
рождаться, умирать, и далее по кругу,
как рыбе, проходить, минуя невода.

Чужак, завидуешь? Тогда постой в сторонке:
увидишь ангела, что мчит под облака,
с великой нежностью бутылку самогонки
плеснув в огромную могилу рыбака.
» Крестный отец Петра Великого
КНЯЗЬ АЛЕКСЕЙ ТРУБЕЦКОЙ ОПИСЬ КАЗНЫ ПАТРИАРХА НИКОНА 1658

Беда зиждителю новозаконных храмин!
Уместно ли душе быть ставкой на кону?
Бумагу трать дестьми, исписывай пергамен,
а все одно с собой не заберешь казну.

Что делать велено – то самое и делай,
никак не избежать оказии такой.
Как глупый кур в ощип, попался престарелый
боярин Алексей Никитич Трубецкой

...Ты скатан, будто блин, пшеничен или грешнев,
и брошен в писари отобранной казны,
и лишь окольничий, тот самый дядька Стрешнев,
при этих описях с тобой протрет штаны.

Златая братина, лоскутье монатейно,
персицка ладона шестипудова кадь:
чье здесь имущество, хозяйско, иль ничейно?
Ужели здесь хоть что возможно отыскать?

Поддоны купковы, серебряные цаты,
росолник с кровлею, шурупных шесть фигур,
объярны ферязи, хоть ветхи, да богаты,
три старых саблишки, боярский татаур,

тарель финифтяна, ларец отборной смирны,
единороговый в сребро оправлен рог,
ефимков пять мешков, две гривенки инбирны,
седло чернеческо, чинаровый батог,

индейска желвеца глава закаменела,
плохого ладону пять с четвертью пудов,
два кубка ложчатых на тыквенное дело,
шесть выканфаренных серебрянных ендов,

часовник писменой, и ветх, и неухожен,
клабук поношеной, по черни среброткан,
шесть ножен без ножей, единый нож без ножен,
пять гривен золотых, зеньчуга достокан.

Не то, чтоб оценить, – и рассмотреть-то тяжко
все, что накоплено за несколько веков, –
лишь за пером перо мочалит Дуров Сашка,
записывая всю диктовку стариков.

Какой бы справился с таким трудом кудесник?
Но пустит в оборот, тебе благодаря,
всю здешнюю казну твой долгожданный крестник,
грядущий мальчик Петр, последний сын царя.

...Ну да, и вот еще – серепетинна иготь,
да мыла грецкого четырнадцать кусков...
Пергамены тащи: пора работу двигать,
и переписывать обломки шишаков.
» Соколиная охота
СОКОЛИНАЯ ОХОТА 1670

Сей гибельный раздрай почто на нас накликан?
Двоперстью ли грозить предписанной щепоти?
...Никиту Минина, известного как Никон,
прибрала бы судьба, чтоб не мешал охоте.

Три челобитные прислал, не взял посуду,
не по нутру ему царь Алексей Михалыч.
Мол, вовсе не ходи с охотой на аркуду,
мол, отложи кибить, да брось на свалку налуч.

Забава кречатья зело доброутешна,
глянь, прыснул дикомыт, и мчит на шилохвостей!
А мних опять твердит, что власть царя кромешна,
сидит в монастыре и весь кипит от злости.

Друг прежний, сóбинный, ты шел бы на попятный!
Молился б лучше ты, иль врачевал болезни,
коль убедил себя, что, мол, равно отвратны
аргиши, сиверги, томары или срезни.

Ты, старый, на жидов идешь войной хоробро,
как совесть, горестно пророчишь и бормочешь,
глядишь вослед царю, и щуришься недобро,
на перестрел-другой подвинуться не хочешь.

Забыть бы о тебе, или послать удавку,
иль лучше в Пустозёрск отправить, на задворки,
покуда балабан еще не сделал ставку,
взыскуя селезня, а лучше бы тетерки.

Отрадны холода, да только слишком близки,
веселье царское кончается, как книга,
охота хороша, да только сохнут прыски,
и в оных больше нет добычи для челига.

Гроза на монастырь надвинулась остатне,
невидимо вокруг кипят смола и сера,
которыми грозит царевой соколятне
свистящею стрелой расколотая вера.

Пусть обвинения жестоки и взаимны,
но им отмерен век, до странности недлинный:
лишь тропари гремят, и слышатся прокимны,
и память вечная охоте соколиной.

Прошу прощения. если уже вывешивал - не помню.
» Еще - Поморские стихи
БРАЛЬЩИК НА СЕВЕРНОМ

На воробьиный скок ноябрьский день короче,
доволен человек, что сердце унялось,
и не страшит его приход полярной ночи.
когда на небеса взойдет Остяцкий Лось*.

В Москве добычнику короткий путь на дыбу,
будь ты хоть Строганов, – подломится ледок.
Но здешнюю судьбу он вышкерил, как рыбу:
он опоморился, и больше не ездок.

Сверканье зорников схватил он, как заразу,
что излеченья нет – понять немудрено;
а то, что не помор по предкам он ни разу,
так с носа Канина на то плевал давно.

Он, словно денежку, предчувствует погоду,
откуда это в нем – соседям невдогад.
Великих барышей не добивался сроду,
чуть грёхнуло трески – и он почти богат.

Чужому бральщику в вину любое ставят,
двоперстье примет ли рожденный вдалеке?
Но попрекни его – так он зевок подавит,
зане поморский гроб хранит на чердаке.

Другой с бесхлебицы орет как перепелка,
а у него в ставцах сияют, что ни день
ивановская сельдь, не жалкая двусолка,
и умба-сёмужка, не бедная мезень.

Другой всё сетует, что ни тепла, ни солнца,
что в мире горестей все больше каждый час,
а он не станет есть навагу без лимонца,
и кофе пьет с утра, как пьет Россия квас.

Он ведает, кому и впрямь нужны деньжонки,
добавит грош-другой тому напоследи,
а что ему копить: стареет возле жонки,
что к морю не ходок – так молится, поди.

Понеже никого в рассчетах не дурачит,
старинный для себя не сочиняет род,
понеже лестовку с подрушником не прячет,
и даже в праздники спиртного не берет.

Он завершит дела хоть завтра, хоть сегодня,
давно защитные сыскавши словеса;
он душу бережет, и ждет Господня взводня,
что унесет его в ночные небеса.

*Кассиопея

Северный – т. е. Северный берег Белого моря.
Top of Page Разработано LiveJournal.com