?

Log in

 

Евгений Витковский

About Свежие записи

ТЕСТ ВИТКОВСКОГО 16 сент, 2020 @ 18:51
"...а потом пришел лесник..."
(народная мудрость)

Этот тест гуляет по сети, до того гулял по самиздату. Между тем тест этот все-таки разработан мной, да и те, кто заполнял ответы на него год-два-три-десять тому назад, теперь, глядишь, поменяли взгляды и вкусы.
Поэтому вывешиваю его здесь всерьез и надолго. Оговариваюсь: он касается только русской поэзии ХХ века, о прозе в другой раз, о нерусской поэзии тем более, о переводной и вовсе отдельно.
Если кому-то покажутся интересными выводы, которые извлекаются из этого теста - сообщу их либо по мылу, либо прямо здесь, как желающий захочет. Единственная просьба - соблюдать условия.

ТЕСТ
ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ГЛАВНЫХ

Обдумайте, кто из русских поэтов ХХ века – ваши любимые, ваши «главные». Это не иерархия ценностей, это – ваша книжная полка.
Ответ на вопрос «что есть ХХ век» такое (даю подсказку): Случевский – это еще XIX век, ибо 99% написал все-таки до 1900 года, Владимир Соловьев – тоже, а вот Анненский – уже ХХ век, ибо если у него и есть о чем разговаривать, то это все создано после 1901 года, родился он в 1856 году, все прочие, кто могут придти Вам в голову, неизбежно окажутся моложе. Не ограничивайтесь «Серебряным веком». Хоть своих знакомых пишите, но это должна быть именно «оригинальная поэзия», а не «Переводы <такого-то> из Борхеса», как мне один хороший человек написал. Последняя оговорка: все-таки на дворе XXI век, но то, что написано в еще не истекшие пять лет, пока давайте рассматривать вместе с поэтами ХХ века.
Ну, а теперь расположите имена поэтов в следующем порядке:

1. Первая тройка – не первый, второй, третий, а именно «трое любимых», без определения, кто кого главнее.
2. Вторая двойка: кто-то неизбежно в «первые» не поместился – впишите их сюда. Образовалась «первая пятерка»
3. Вторая пятерка: «места с шестого по десятое включительно». Не ломайте голову, кто «шестой», кто «десятый» – пишите подряд, но именно столько, сколько сказано.
4. Вторая десятка на тех же условиях: «места» с одиннадцатого по двадцатое, тоже без определения «кто за кем».
5. Последняя пятерка. Сюда впишите тех поэтов, которые – Вы это понимаете – на «великие» не тянут, но кто важен для Вас лично.
6. Последнее – факультатив (можно и не отвечать). Напишите несколько (не больше пяти) поэтов, вызывающих у вас резкую антипатию.

Перепишите анкету набело, проставьте подпись и дату – и пришлите мне.

Е.Витковский

Заглавное 25 июн, 2016 @ 05:08
ИОАНН БЕЗЗЕМЕЛЬНЫЙ В РОССИИ. ОММАЖ ИВАНУ ГОЛЛЮ.

Смиренно вверившись немилосердью Божью,
забыв, где параллель. а где меридиан,
в степи оголодав, идет по бездорожью
в бор обезлесевший царевич Иоанн.

Здесь небеса пусты, здесь пасмурно и сиро,
у воздуха с водой, да и с землей разброд.
Жаль, масло кончилось, и нет ни крошки сыра.
Царевич грустно ест без хлеба бутерброд.

Коль скоро цели нет – не может быть азарта,
коль все разрешено – не отменить запрет.
А двести лет назад составленная карта
расскажет лишь о том чего сегодня нет.

О странная страна, ты смотришься угрюмо:
Орел, где нет орлов, Бобров, где нет бобров,
Калач без калача с Изюмом без изюма,
Ершов, что без ершей, Ковров, что без ковров.

Одно отсутствие царит по всей округе,
сплошная видимость, встречаешь без конца
без щуки Щукино, Калугу без калуги,
Судак без судака, Елец, что без ельца.

и город Ракобор, легко сборовший рака,
и Губино, село, стоящее без губ,
и древний Рыбинск, тот, где за рыбешку драка.
и дуба давший град, старинный Стародуб.

Без каши в Кашине тоска неисцелима,
без гуся в праздники грустит Хрустальный Гусь,
Воронеж без ворон, Налимск, что без налима:
Русь безначальная, таинственная Русь.

Разбились времена, и не собрать осколки,
и вечно большинство в полнейшем меньшинстве,
и грезит о своем давно сбежавшем волке
царевич без царя в усталой голове.

Нигде не зазвучит беззвучная музыка,
бесплотное зерно не переполнит кадь,
и сотня языков глаголет безъязыко
что ничего тут нет, и нечего искать.

У края бедного кто знает кем отъяты
освобожденные для пустошей места,
исчезли даже те святые пустосвяты,
которых и влекла святая пустота.

Приостановлен рост березок малорослых,
осины чахлые закутаны во тьму.
видать, ушел народ на бесконечный послух
и некого спросить – куда и почему.

И странно только то, что здесь ничто не странно,
что если волка нет, то ни к чему овца,
и некому венчать на царство Иоанна,
затем, что царства нет, а значит, и венца.

Фигуры смазаны и позабыты лица,
осыпались холмы и выровнялся лог,
и все окончено, – лишь бесконечно длится.
неслышный прошлого с грядущим диалог.

Табличка на указателе в Донском монастыре 24 июн, 2016 @ 07:35
ВАСИЛИЙ ОГОНЬ-ДОГАНОВСКИЙ. СТОС. 1838

Был в жизни ты гончак, иль драпал от погонь?
Ты был ли альбатрос, иль птичка-невеличка?
...Кто вспомнил бы о том, что догорел огонь,
когда бы не сия убогая табличка.

Хрень мемуарная, мышиная возня,
попытка прошмыгнуть под кустик исполинский.
Огнем не опален, выходит из огня
знакомый Пушкина, известный Чекалинский.

Кто стал бы ждать тебя с дубиной за углом?
Илья Иванович, или Иван Паисьич?
Спроворил ты, герой, за карточным столом
всего лишь сорок семь небогатырских тысяч.

Коль снисхождения не просишь у богов,
то будешь вкус искать в дуранде и баланде.
Коль скоро семпелем не выйти из долгов,
то для чего твердить «атанде», да «атанде»?

Переменяется игрецкая латынь,
то хамоватее становится, то строже:
«атанде» кто ж поймет, зато поймут «отзынь»,
что для картежников почти одно и то же.

На стороне твоей непостоянный рок,
и потому играй, и попусту не цыцкай:
вся память о тебе – вахлачистый игрок
что в дом на Дмитровке мотается с Никитской.

Непросто ободрать его без суеты,
он не такой уж лох, как видится кому-то,
два раза проиграть ему обязан ты,
никем не пойманный маэстро баламута.

Почти ничтожен шанс попасться на вранье,
ударить в грязь лицом в эпоху макадама,
и вся при этом цель – ответить при плие
великой репликой: «Убита ваша дама».

Ты тленья убежал, спаси тебя Христос,
пляши теперь, паяц, хоть плавно, хоть вприскочку,
на эти тысячи, что выиграны в стос,
хотя не сорок семь, а двадцать, и в рассрочку.

Пусть все доиграно, пусть вы теперь враги –
колоды с ложками в одну могилу лягут.
Посмертно выплатят тебе его долги,
но ты переживешь его всего-то на год.

Уместно ли овсу лежать по закромам?
Ведь все одно сгниет он поздно или рано,
и потому пора отправить по домам
бухих кибитцеров дворянского катрана.

Но у кого набой, так у того стрельба,
и то уж хорошо, что ты в беду не влип там.
К тому же бонус есть: тебе дала судьба
в монастыре Донском увидеть свой постскриптум.

И вот подходит ночь, и свет последний скуп,
толпятся призраки и сбрасывают маски,
и тонет в вечности попавший под сюркуп
«Знакомый Пушкина», теперь навек в замазке.

ГЕОМЕТРИЯ 23 июн, 2016 @ 08:56
МИСТИКА ВРЕМЕНИ И ГЕОМЕТРИИ

Линеен мир, все прочее дискретно.
Найдешь ли что в подобном абсолюте?
Не ошибись, что можно, что запретно,
не то поедешь на блины к Малюте.

Но все же, спящей ласточки бесшумней,
взгляни в потемки, выйдя на задворок,
в распахнутый шагни интерколумний,
в клубящийся и непрозрачный морок.

Вот ты шагнул, и небо завертелось,
во тьме рванула световая бомба
серпообразный черный нож-арбелос
внезапно появился в центре ромба.

Попридержи хулу и междометье,
и не держи себя за беллетриста.
Здесь двести лет проходит за столетье,
а иногда проходит даже триста.

Здесь кобольды страною завладели,
здесь подняли у Вия оба века.
Здесь миги превращаются в недели.
чтоб тут же превратиться в четверть века.

Пытается толпа глухонемая
заткнуть дыру в заржавленном заплоте,
и тяжко дышат воины Мамая.
по горло в солидоловом болоте.

Толпа зверей выносится из цирка,
гремит над синагогой Варшавянка,
гордится младшим Гитлером Бутырка,
грозит зубами старшего Лубянка*.

Персоны эти жутко невезучи,
они для прочих – знак весьма тревожный.
...И мечутся растерянные тучи,
и черный крест гремит о нож сапожный.

И ни конца не видно, ни антракта,
и все мертво, как содранная шкура,
День завтрашний из бездны тессеракта
с сомненьем смотрит в глубину силура.

Лемуры в ряд по красным башням сели,
и ничего не сделать вышибалам,
и лихо свищет дьявол с карусели.
и наконец-то правит здешним балом.

Торчат пенсне над темными очками,
сливаются в убийственную фугу,
а время то ли движется рывками,
а то ли вовсе пятится по кругу.

Оно скулит, и прячется в книжонки,
дает пространству вечную отмашку,
и просто не желает напряженки,
и просится на отдых в каталажку.


* Хайнц (Генрих) Гитлер (1920 – 1942) — племянник Адольфа Гитлера, сын Алоиса Гитлера-младшего. 10 января 1942 года Хайнц Гитлер попал в плен, умер в Бутырке.
На 2009 год челюсти Адольфа Гитлера хранились в архиве ФСБ.

Простое сложное 21 июн, 2016 @ 09:13
МИСТИКА ОБЩЕГО ДЕЛА. СКОРБЯЩЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ. 1978*

До Бутырской заставы – едва ли верста,
и к тюряге – прямая дорожка.
И печальна история тут, и проста,
и пуста, как гнилая картошка.

Не получится выяснить – как и когда
обернулся землею священной
бесполезный пустырь, где в былые года
подвизался Василий Блаженный.

За дорогой – глубокий подвал под тюрьмой,
где, в преддверье труда палачева,
неудачей терзаясь, далекой зимой
тосковала душа Пугачева.

Сколько лет ни прошло бы с болотного дня,
но особенной тайны не выдашь
заявив, что никак превратиться в ягня
не сумеет шакал-перекидыш.

Не попал под амнистию чертов смутьян,
не сбежал супостат черепахин.
Между тем возле башни, где гнил Емельян,
поселился десяток монахинь.

Монастырь – благочестия мощный форпост,
потому безусловно логично,
что у храма обычно бывает погост,
и его завели – как обычно.

...Обо многом в истории этой – молчок,
не будите медведя в берлоге.
Никому не заметный почти, старичок
тридцать лет составлял каталоги.

Старичок и не думал роптать на судьбу,
но серьезно испытывал горе,
что со смертью никто не встает на борьбу,
а ведь смерть – лишь подобие хвори.

Если брошена в тело душа, как в тюрьму –
то довольно страдания множить.
Если грех искуплен – то и смерть ни к чему,
вот и надо ее уничтожить.

Осознал ли он сердцем, иль понял умом
то, что плоть воскресима земная,
только умер старик на десятке восьмом,
больше прочих о будущем зная.

Пусть могила – не очень значительный след
но воскреснуть уж больно непросто,
если камня над нею надгробного нет,
да и вовсе не стало погоста.

Не хватало корове седла для тепла,
и она таковое надела,
а вот это предвидеть никак не могла
философия общего дела.

У эпохи в активе сплошные нули,
и найдется ли что-то другое,
не далось бы понять Сальвадору Дали,
и в бреду не придумалось Гойе.

Рассыпается смысл сочетанья планет,
в вечность едет одна лишь улита.
Потому и с вопросом – воскреснуть иль нет,
подождем до конца неолита.



*Скорбященский монастырь воспринимался современниками как новый центр Православной церкви: иногда его даже сравнивали с Троице-Сергиевой лаврой. Но после 1917 г. его история была прервана. В течение ХХ в. монастырь, последний храм которого был закрыт в 1929 г., постепенно разрушался: сначала не стало церкви Всех скорбящих радость, затем в 1960-е гг. снесены храмы Тихвинской иконы Божией Матери и Трёх Святителей. В 1978-м. настала очередь и церкви Архангела Рафаила. образом начисто было разрушено кладбище монастыря, лишь некоторые захоронения были перенесены на другое место (например, прах Плевако) да уцелела часовня инокини Рафаилы. В частности, были утрачены места захоронений философа Николая Федорова дрессировщика Анатолия Дурова, историка Дмитрия Иловайского.
Other entries
» На Грайвороновской улице в Москве
НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВ, БРАТ КОНСТАНТИНА. МИСТИКА СКОТОБОЙНИ 1914*

Новость явилась, тревогу посеяв,
и зашепталась о ней слобода.
Кликнул на бойне купец Алексеев:
кто православный – поди-ка сюда.

Тут же молва по дворам побежала.
спрос на подобное дело велик,
дорого стоит рабочий-сажала,
сытно прокормит семью весовщик.

Бычьи хвосты – по закону излишек,
вот и клади, сколько хочешь, в мешок:
дома у рубщиков много детишек,
много – у возчиков бычьих кишок.

Глянь, за колодой стоит человечек,
дорого просит – но тут не жалей –
неподменяемый мастер насечек,
кто превращает голяшку в филей.

Вся слобода – как единая хата.
крепко за горло схватил журавля
гордый кузен основателя МХАТа,
гильдии первой купец Николя.

...Но не нашлось кошелька-самотряса,
век-Фортунат завалился в кабак.
Стало державе совсем не до мяса,
ни до чего, ни за чем и никак.

...Спит слобода, летаргией заклята,
свет над лампадой сверкнул и потух,
и не мычат ни волы, ни телята,
и не кричит ни единый петух.

Нет ничего – ничего и не требуй.
Нет увертюры – не будет конца.
Вечно кобыле стоять сужеребой
и не дождется окота овца.

Видишь, приметы всего-то и значат:
это, как хочешь его нареки,
страшное место, где лошади плачут,
где на коленях рыдают быки.

Жалоб не надо, забыты обиды,
нет ни воров, ни шатров, ни цыган,
сникло родео, не будет корриды,
и навсегда отменен тайлаган.

Морду опустишь, зубов не ощеришь,
двор живодерный уносится в ночь.
Детские правила «веришь-не-веришь»
здесь ничему не способны помочь.

Вот и попробуй остаться в сторонке.
если мороз до костей пронизал:
плачут порою не только бурёнки,
плачет, бывает, и зрительный зал.

Разве что мертвый свободен от срама,
но и у зверя свое житие.
Повесть дописана, кончена драма,
занавес рухнул, и пусто в фойе.

* Сегодня в Сибирском проезде среди тишины и зелени мало что напоминает о кипучей торгово-промышленной жизни Москвы конца 19 века. Но сто лет назад эти места были выделены под скотобойное дело и мясную торговлю. Важную роль в выборе места для этих мясобоен сыграл закон, принятый в 1882 году, который запрещал прогон скота по московским гужевым дорогам и улицам. Согласно этому закону перевозить скот разрешалось только в вагонах, и для этой цели железную дорогу подвели прямо к этому месту от Покровской и Спасской заставы через деревню Дубровку. Проезжие дороги были замощены булыжником и обеспечивали проезд по ним круглый год в отличие от остальных мест на окраине Москвы. 20 июля 1886 года состоялась закладка городских боен, а 2 июня 1888-го они были освящены. Бойня включала в себя более 50 зданий, 3 завода, специальную водокачку, скотопригонную площадку, загонные дворы, железнодорожные пути, поля орошения – они же сливные ямы – на Сукином болоте. Городок занимал пространство около 200 десятин и обслуживался персоналом в 1000 человек. Здесь находились мясная биржа, кровяной и альбуминовый заводы, забойные и разделочные цеха, морозильники и погреба. Улицы рядом с бойнями получили соответствующие названия Новая конная площадь, Скотопрогонная улица, Боенский проезд. Сегодня часть бывших зданий «мясного городка» занимает Микояновский колбасный завод, от которого в прежние времена по округе стелился такой запах, что лучше было ходить с закрытыми ноздрями. Сейчас местные жители утверждают, что запаха нет, так как завод использует исключительно замороженную продукцию для производства. Однако порой все же появляется своеобразное амбре в зависимости от направления ветра.

» Без комментариев
МИСТИКА ОЛИМПИЙСКАЯ

Надо ль в былые соваться дела?
Хоть и не хочется – все-таки надо:
слишком уж многое ты сожрала,
анаболичная Олимпиада.

Все повторяется: тучный телец
запросто съеден коровою тощей.
Кажется, будто прошелся свинец
меж Самотёкой и Марьиной Рощей.

Будто прошелся – и сразу отбой.
Весь газават оказался недолог.
Только фундамент, и то не любой,
здесь полоумный найдет археолог.

Ибо еще не к такому привык
наш современник: не вспомнят потомки
Тузов проезд, Лесопильный тупик,
и половину домов Божедомки.

Плакаться поздно, но знаю одно:
нет у судьбы ни кавычек, ни скобок.
То, чего в принципе быть не должно,
с тем, чего нет, существует бок о бок.

Левый ли, правый обрушился бок,
или середка попала в разруху,
весело слопал лису колобок,
хвостиком рыбка убила старуху.

Стал императором Ванька-дурак,
курочкой Рябой заделался страус,
серые волки едят доширак,
заяц на крыше построил пентхаус.

Навь на иллюзию смотрит вприщур,
фата-моргана опасно весома,
в стень гробовую вцепился лемур,
галлюцинация мучит фантома.

Ночь в полнолунье сбледнула с лица,
мчится по улице призрак овчарки,
призрак купчихи и призрак купца
что-то пеняют прозрачной кухарке.

Дворник прозрачный, судьбу костеря,
плачет: ему мертвецы задолжали,
тени лабазника и шинкаря
дремлют, надравшись в незримом кружале.

Только, покуда восход не пунцов,
заполоняют все тот же участок
призраки мертвых борцов и пловцов
тени давно опочивших гимнасток.

Но постепенно алеет восток,
молча калибром грозя трехлинейным,
вслед за хибарками мчится каток,
вперегонки с олимпийским бассейном.

Но не запишешь судьбу в кондуит,
взрыв не погасишь струею брандспойта.
Сколько-то здесь стадион постоит,
да и развалится к маме такой-то.

Света хватило бы малой свечи,
чтоб перепутались тени ночные.
Бедные люди, мои москвичи.
Бедные, бедные все остальные.
» Опять не удержался...
МИСТИКА НЕГЛИННАЯ. КУЗНЕЦКИЙ МОСТ

Где пахнет черною карболкой...
Владислав Ходасевич

Который тут ни мыкайся рапсод –
не отыскать ни принцев, ни горошин.
Тому назад лет где-то восемьсот
тут был боярин Кучка укокошен.

Тысячелетний принцип нерушим:
был угол этот лучшего пошиба.
Не верится, что двести с небольшим
минуло лет, как тут ловилась рыба.

Старинный город ржал, как жеребя,
спеша с крестин на свадьбы и поминки,
был перекинут сам через себя
старинный мост над водами Неглинки.

Плещась о стены, здесь под мостовой
червеобразный спрятался отросток.
Тот попросту не виделся с Москвой,
кто не ходил на этот перекресток.

...Здесь кулинарный высился штандарт,
а город ел, как богатырь былинный.
Тут некогда Транкиль Петрович Ярд
для Пушкина готовил суп с малиной.

Окрестность ароматами пьяня,
цвел ресторан, и господа смекали,
что благородней суп из ревеня,
чем лучшие грузинские хинкали.

Сколь многое мерещится в былом!
Василию немало профершпиля,
бездельничал за ужинным столом
поэт у знаменитого Транкиля.

Что вспоминать о веке золотом!
Приноровившийся к российской стуже,
свалил Транкиль в Петровский парк. Потом
кормили здесь уже гораздо хуже.

Прошло всего-то полтораста лет.
Плевать бы всем на то, что мир безумен –
какой сортир тут сделал Моссовет!
Как много поднялось тут бизнесвумен!

Но и сортир забрал проклятый тать!
Легко ль увидеть татя в депутате?
Страна хотела малость пористать,
но с ней никто не пожелал ристати.

У памяти в десятой кладовой
стоят года с упрямством непреклонным,
и снова пахнет красною Москвой,
при этом вовсе не одеколоном.

С Неглинки смотрит город-исполин
понять не может, что тут за держава,
дыша карболкой, каковой Берлин
когда-то встретил пана Станислава.

Что, душно? Ну, так вешайте топор.
Побудем, господа, в самообмане,
и поживем, как жили до сих пор,
в одном и том же мире и шалмане.
» Книга РУСЬ БЕЗНАЧАЛЬНАЯ окончена
И впрямь окончена - 152 стихотворения (64 новых)

Ну, с этим временно - до свидания.

GRUSS AUS MOSKAU

Былое различается с трудом,
истерся почерк, манускрипт зачитан.
Ты спрашиваешь: где стоит твой дом?
Где ты родился – там вот и стоит он.

На ярлыках невнятные слова,
мемуаристы носят воду в сите.
Какой была тогдашняя Москва?
Она была любой, какой хотите.

Да и теперь она хранится там,
сия первопрестольная громада,
распределенная по трем китам,
чьи имена припоминать не надо.

Все те же кринолины и жабо,
все те же осетрина и навага,
и марокен от бывшего Дабо,
и газыри к черкескам от Живаго.

И с аппетитом сказочно в ладу,
для утешенья люда городского
рыбцом, в Охотном, кажется, ряду
воняет от коптильни Баракова.

И гуси, коих именно тогда
считать умели лучше, чем в сберкассе,
которых всё увозят поезда
с Рогожской прямиком на Фридриштрассе.

И заставляет лезть к себе в кошель
лакрицы запах, или же корицы –
тот аромат, что парфюмер Мишель
вложить сумел в «Букет императрицы»

В тринадцатом, на крайнем рубеже,
он миру дарит сказочную воду,
(но угодит на фабрику ТЭЖЭ,
точней – на Большевичку иль Свободу).

И сказочный дубининский лосось,
и хариус, красавец в черных пятнах,
все то, что очень долго довелось
считать набором слов невероятных,

Кто всматривался в суть первоначал
тот знает, где удача, где невзгода, –
кто в веке двадцать первом отмечал
столетие тринадцатого года.

И лишь к тому я нынче речь клоню,
среди старинных вывесок гуляя:
не веруйте в советскую фигню
пленительного дедушки Гиляя.

Затем, что кто не в меру знаменит,
не заслужил доверья ни на кроху,
затем, что память бережно хранит
святую позапрошлую эпоху.
» Это уже почти только Москва
СОРОКОВИНЫ. ТРОПАРЬ ИОАННА ВОИНА.

Под Малой Бронной, то ли под Большой,
в неисследимой части подземелья,
в идиллии спокойствует душой
москвич до своего шестинеделья.

Тут просто так не вытолкнут во мглу,
тут половой умеет расстараться:
он пригласит к особому столу
рогожского купца-старообрядца.

В Лаврушинском, в старинных Кадашах,
ни рюмки, ни чернушки не понюхав,
в раздумье о последних барышах,
сидит, поди, последний Остроухов.

У Пушечной, в Звонарской слободе
свои сороковины отмечая,
Крестовников последний при звезде
сидит у девяностой пары чая.

От Божедомки в десяти шагах
сидит какой-то прапорщик казачий,
и ясно, он совсем не при деньгах
но тут отпустят в долг и без отдачи.

В подвале, что устроил Поляков,
порой, а по субботам постоянно,
не менее как десять стариков
торжественно творят обряд миньяна.

А в кабинете где-то под Щипком,
там, где совсем иная катакомба,
у стойки над французским коньяком,
на морду – точный лейтенант Коломбо.

Понятно, каждый хочет неспроста
перед путем последним глянуть в кружку:
загробный мир Кузнецкого моста
обжорствует на полную катушку.

А если кто-то вовсе на бобах
так отведут, душевно погуторив,
под Горлов, где такой Ауэрбах –
что окосел бы Аполлон Григорьев.

Минуту света, провожая в путь,
скорбящим дарит византийский воин
чтоб было что еще припомянуть
тем, кто о чем-то вспоминать достоин.

Здесь и князей великих, и сирот,
архонтов разогнав по караулкам,
любовно провожают до ворот
устроенных под Мертвым переулком.

И так от Рождества до Рождества,
при вечном милосердии царёвом,
блаженствует подземная Москва
под Лиховым, Калашным, Живарёвым.
Top of Page Разработано LiveJournal.com