?

Log in

 

Евгений Витковский

About Свежие записи

ТЕСТ ВИТКОВСКОГО 16 сент, 2020 @ 18:51
"...а потом пришел лесник..."
(народная мудрость)

Этот тест гуляет по сети, до того гулял по самиздату. Между тем тест этот все-таки разработан мной, да и те, кто заполнял ответы на него год-два-три-десять тому назад, теперь, глядишь, поменяли взгляды и вкусы.
Поэтому вывешиваю его здесь всерьез и надолго. Оговариваюсь: он касается только русской поэзии ХХ века, о прозе в другой раз, о нерусской поэзии тем более, о переводной и вовсе отдельно.
Если кому-то покажутся интересными выводы, которые извлекаются из этого теста - сообщу их либо по мылу, либо прямо здесь, как желающий захочет. Единственная просьба - соблюдать условия.

ТЕСТ
ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ГЛАВНЫХ

Обдумайте, кто из русских поэтов ХХ века – ваши любимые, ваши «главные». Это не иерархия ценностей, это – ваша книжная полка.
Ответ на вопрос «что есть ХХ век» такое (даю подсказку): Случевский – это еще XIX век, ибо 99% написал все-таки до 1900 года, Владимир Соловьев – тоже, а вот Анненский – уже ХХ век, ибо если у него и есть о чем разговаривать, то это все создано после 1901 года, родился он в 1856 году, все прочие, кто могут придти Вам в голову, неизбежно окажутся моложе. Не ограничивайтесь «Серебряным веком». Хоть своих знакомых пишите, но это должна быть именно «оригинальная поэзия», а не «Переводы <такого-то> из Борхеса», как мне один хороший человек написал. Последняя оговорка: все-таки на дворе XXI век, но то, что написано в еще не истекшие пять лет, пока давайте рассматривать вместе с поэтами ХХ века.
Ну, а теперь расположите имена поэтов в следующем порядке:

1. Первая тройка – не первый, второй, третий, а именно «трое любимых», без определения, кто кого главнее.
2. Вторая двойка: кто-то неизбежно в «первые» не поместился – впишите их сюда. Образовалась «первая пятерка»
3. Вторая пятерка: «места с шестого по десятое включительно». Не ломайте голову, кто «шестой», кто «десятый» – пишите подряд, но именно столько, сколько сказано.
4. Вторая десятка на тех же условиях: «места» с одиннадцатого по двадцатое, тоже без определения «кто за кем».
5. Последняя пятерка. Сюда впишите тех поэтов, которые – Вы это понимаете – на «великие» не тянут, но кто важен для Вас лично.
6. Последнее – факультатив (можно и не отвечать). Напишите несколько (не больше пяти) поэтов, вызывающих у вас резкую антипатию.

Перепишите анкету набело, проставьте подпись и дату – и пришлите мне.

Е.Витковский

Три брильянта с оклада иконы 29 апр, 2016 @ 08:35
ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ НИКОЛАЙ КОНСТАНТИНОВИЧ. ТАШКЕНТ. 1918

Люди – что яйца из писаной торбы:
редко какое годится в музей.
Был бы ты, кабы брильянтов не спер бы,
просто один из великих князей.

Раз уж украл – то давай, соответствуй,
взрослым бы стать, полагаю, пора.
Очень тобой недоволен отец твой,
сын Николая, потомок Петра.

Раз в государстве крадут миллиарды –
каждый ворует, и это закон,
но, между тем, в Петербурге в ломбарды
часто ли носят брильянты с икон?

Очень уж много страниц протокола –
слишком сильны голоса запевал,
думаю, камешки эти, Никола,
даже и вовсе не ты воровал.

Надо совсем уж утопнуть в нирване,
и оказаться глупцом-жеребцом,
чтоб не понять, что прелестную Фанни
видеть не могут мамаша с отцом.

Если спасешься – так разве что чудом,
чудо случится – так будь начеку,
вот и отваливай прямо к верблюдам,
вот и накручивай хвост ишаку.

Все варианты судьбы обмерекав,
выбери самый немыслимый кус,
только спасиба не жди от узбеков –
им все равно, что шайтан, что урус.

Город в жаре, как в горячем дурмане,
зреет в подвалах густой мусаллас*,
пьют ли, не пьют ли вино мусульмане,
пусть все равно переходят на квас.

Только к какому прибегнуть оружью,
чтобы с пустынею выиграть бой,
чтобы, не прячась за тушу верблюжью,
все-таки воду направить в Узбой?

...Все эти битвы и дикие крики –
глупость одна и одно воровство.
Ты для чего отрекаешься, Ники,
или умней не нашел ничего?

Год восемнадцатый мчит, стервенея,
сердце сжимая и ум цепеня.
Кровью густою течет романея
с первого дня до последнего дня.

Дряхлой эпохе никто не советчик,
крест на могиле – совсем не сандал.
Танцы узбеков и пляски узбечек –
это не то, чего князь ожидал.

Только и общего – блеск темно-синий,
вышло, что замыслам всем вопреки,
вы – за пустыней, и мы – за пустыней,
а посредине – сплошные пески.

Век растворяется в пламени алом.
вышла страна вместе с нами в тираж,
и исчезает над древним Аралом
великокняжеский мертвый мираж.

*узбекское крепленое вино

Нехорошая квартира 27 апр, 2016 @ 11:00
ИЛЬЯ ПИГИТ. ДУКАТ. 1916

Государя российского верный вассал
мужиком был лихим и невредным,
на эсерскую партию деньги бросал
и на общество помощи бедным.

На профессию вешать не надо собак,
может стать благородной любая.
Задымил над Москвою душистый табак
знаменитого деда Габая.

Тот Габай, говорят, был серьезный джигит.
а табачное дело – халява.
На него аккуратно трудился Пигит,
но Пигиту не нравилась «Ява».

Быть мелодий должно обязательно две:
только так возникает токката.
Оказалось, что можно отныне в Москве
покурить папиросы «Дуката».

Конкурентов полно, говорила молва,
ни вреда, мол, ни пользы никоей,
потому как табак – это просто трава,
и до трубки еще далеко ей.

Долго турок мусолил кровавый кинжал,
глядя кисло и криво и косо,
на прилавки Европы, где всюду лежал
чисто русский товар – папироса.

Эту истину твердо постиг человек,
что парадный чертог и каморка
ждут, когда ж привезут драгоценный дюбек,
и в продажу поступит махорка.

Можно ль бросить курить? Этот дикий вопрос
проще всякой картошки в мундире,
разве только Шекспир не курил папирос,
ибо не было их при Шекспире.

Но о тонкостях знает отнюдь не любой,
и уверенность неколебима,
что совсем не мираж сей дымок голубой,
а законный доход караима.

...Век плюется окурками, морду кривит,
помирая на старом диване,
и уже не Илья, а племянник Давид,
даст приют неудачнице Фанни.

Где была папироска – там ныне зола,
отправляют поденок в морилку,
ибо Аннушка масло уже разлила,
и оно не вберется в бутылку.

Не дочлась до последнего слова глава,
над землей – духота и дремота,
и не видит никто, что затлела Москва
от цыгарки кота Бегемота.

Забирает эпоху угрюмый конвой
и уводит во тьму коридора,
где угрюмо скрипит механизм часовой
и грохочут шаги командора.

Поди такое выдумай... 25 апр, 2016 @ 13:26
ЧЕЗАРЕ ЛОМБРОЗО В ЯСНОЙ ПОЛЯНЕ. 1898

Долихоцефалам мозговитым
салютует древняя Москва.
Если ты приехал к московитам –
очень важно посмотреть на Льва.

Он в рубахе и портках каляных
к мненью постороннему глухой,
в Ясных летом и зимой Полянах
занят пшенной кашей и сохой.

Лев гуляет средь коров и пасек,
бузину растит, морковь и лук;
там не скачет ни один пегасик,
их спихнул хозяин в Бузулук.

Над хозяйством он парит, как сокол.
зорко озирает каждый куст,
он следит за благородством свёкол,
огурцов, морковей и капуст.

Ест на завтрак пару-тройку редек,
помидор и миску ревеню.
Можно, подтвердит вам каждый медик,
только сдохнуть на таком меню.

Даже не пренебрегая мясом,
есть возможность сделаться святым,
но вот будь он, скажем, папуасом –
точно бы не стал он Львом Толстым.

Трудно жить среди российских дырий,
вот он и устроил чехарду:
крестится одной пудовой гирей,
а с другою плавает в пруду.

Многое ошибочно в рассказах,
может, и не надо бить в набат,
но соотношенья лобных пазух
говорят, что это психопат.

Он – властитель в собственном поместье,
но не властен в собственном уме,
а родись он где-нибудь в Триесте,
так сидел бы у меня в тюрьме.

В свете исправительных методик
никаких не надо докторов.
Я его понаблюдал бы годик –
он, глядишь, совсем бы стал здоров.

Он все сеет, только гибнут всходы,
мчит страна дорогою кривой,
зря мечтает граф кормить народы
пирогом с травою кормовой.

Дыма нет еще от гаоляна,
страха ни в едином нет глазу,
и на святках Ясная Поляна
пляшет то медведя, то козу.

Ветер смолк и пес нигде не лает,
рвутся к небу клочья бороды.
Лев, который мяса не желает,
доведет Россию до беды.

Без указания личностей 23 апр, 2016 @ 08:06
АПОФЕОЗ РЕПАРАЦИИ 1948

Время чем горестней, тем бессловесней,
пусть промолчать иногда тяжело.
Что ж ты заводишь военные песни,
в сотни вагонов грузя барахло?

Врезав японцам, Европу затюкав
ты возглавляешь военный парад,
турок-османов и турок-сельджуков
надо бы вынудить сдать Цареград.

Дал твой противник мореного дуба –
так ведь и доски нужны для гробов.
Если сосед тебе выбил два зуба –
пусть приготовит он двести зубов.

Тут никаких не бывает рецептов,
нет снисхождения старым врагам,
пусть рассчитаются Дрезден и Трептов,
вот и несут к генеральским ногам

лайку, шевро, габардины и драпы,
полный рубинов молочный бидон,
письма какого-то римского папы.
три кубометра немецких мадонн.

Что здесь де-факто, и что здесь де-юре?
Полон ли жемчугом грязный стакан?
Надо подумать о собственной шкуре,
если страна угодила в черкан.

Крупным брильянтом полны чемоданы.
Видно, поэтому рот до ушей,
мчишься в Москву – попадешь в Магаданы,
так что и валенки крепко подшей.

На подчиненных свирепо нахрюкав,
веянье века ловя налету,
ты, безо всяких тактических трюков,
тыришь могильную чью-то плиту.

Тащишь к вагону козу на шпагате,
лошадь для мамы, овцу для сестры.
форды, феррари, фиаты, бугатти,
ящики лучшей виргинской махры.

Досыта вряд ли хоть кто-то нагрёбся,
если не взял, – так зато обслюнил.
Мы б увезли пирамиду Хеопса
коль не сумели бы выкачать Нил.

Мир цепенеет, в бреду заморозясь,
все погружается в дым конопли.
вот и конец, и случился митозис
на середине германской земли.

Старость, хоть чем-то сегодня порадуй!
но ни один не блестит черепок,
и остаются лежать за оградой
валенок старый и старый сапог.

Маршалы, стройся! Айда по лафетам,
нынче равны бедняки и цари.
Лишь на погосте зимою и летом,
горько фальшивя, поют снигири.
Other entries
» История подзабытая
НИКОЛАЙ ПАВЛЕНКО. УДАРНИК СТРОЙКИ. 1955

На войне только дурню нужна похвальба.
Ради некоей, вовсе не призрачной власти,
в горностаевый жир закатала судьба
эти страсти-мордасти строительной части.

Избежав уж совсем откровенных силков,
технологию дела освоив неслабо,
не желая сидеть ради трех колосков,
паренек из Твери превратился в прораба.

На войне пригодятся и шило и гвоздь,
все, что выделят людям суровые боги,
хоть железобетон, хоть слоновую кость
нужно как-то всобачить в постройку дороги.

И кому возле фронта нужна канитель?
Не рискуя попасть ни в тюрьму, ни в немилость,
процветая, работает эта артель,
ибо строит мосты, как другим и не снилось.

Тут уж можно отрезать немалый лоскут
и на каждом углу разместить барельефик:
а чего б не работать, коль деньги текут
даже если и тратить их негде и нé фиг.

В перспективе общенья с родным МГБ,
если хочешь, проверь правоту постулата,
что на выбор сегодня даются тебе
пуля в лоб – или очень большая зарплата.

Ты в грядущее верной дорогой хромай!
Постепенно сжимается темное царство,
расщепляется атом и близится май,
и цветет государство внутри государства.

В нем спокойная жизнь и открытый кредит,
не совсем грандотель, но зато не клоповник,
и никто в подполковниках тут не сидит,
потому как давно уже цельный полковник.

Ни к чему, у начальства создав интерес,
от палящих лучей укрываться ветвями:
на тебя благосклонно взирает с небес
кишиневское солнце с большими бровями.

Лишь следи, чтобы шли аккуратно дела,
и не жди, что начальство устроит колядки,
но, коль взятка окажется слишком мала,
на тебя настучат даже вовсе без взятки.

И уж тут прокурор-то и станет бордов,
и начнется немалая буря в стакане,
потому как неполные десять годов
ты державу в грядущее вел на аркане.

Отвратителен сей несмываемый грех,
ты вплотную дошел до судьбы неизбежной.
Но уж то хорошо, что стреляют не всех,
но уж то хорошо, что не жгут на Манежной.

Вот и образ последний из мрака возник,
смерть куражится, голые десны оскаля,
перед ней изгибается слабый тростник,
и летит в бесполезную бездну Паскаля.
» Оказалось, отнюнюдь не Джеймс Бонд
СИДНЕЙ РЕЙЛИ. КВИКСТЕП. 1925
(Чечетка)

А что же до сих пор никто не вопросит:
откуда у судьбы подобные коктейли?..
Встает из тьмы времен секретный одессит,
кого запомнил мир как господина Рейли.

Архивы говорят, что парень был угрюм,
что не гордился он судьбою пролетарской,
что не ирландец он, а Шлёма Розенблюм,
и что родился он в Одессе на Болгарской.

Порою выиграв, а чаще проиграв,
он верил, что звезда однажды загорится,
и несмотря на то, что был отнюдь не граф,
он хорошо умел «одеться как для Ритца»*.

И только стукнуло ему тринадцать лет,
весьма решительно он развернул оглобли:
не талес и тфилин, а нож и пистолет
нашел на Гаванной, и записался в нобли.

Он имя поменял, а с ним и гардероб.
Фанфары грянули, взгремели барабаны –
и наш чечеточник подальше от Европ
отправился плясать в пески Копакабаны.

Он весело плясал на многих берегах,
то начиная жизнь, то доходя до точки,
то по уши в деньгах, то по уши в долгах,
то в доме собственном, а то и в одиночке.

Не то, чтобы красив, но верток и умен
и тронам честь воздав и старым табуреткам,
сменил десяток жен и множество имен,
и головы дурил чуть не пяти разведкам.

Еще служил в войну в канадских ВВС,
разжился ксивою, в делах необходимой,
прокрался в Петроград, и с яростью полез
в борьбу великую за свой карман родимый.

В такие дни не грех заняться грабежом,
коль нет правительства – не угодишь на нары.
Что пролетариям возиться с фабержом,
и в грязных нужниках нужны ли фрагонары?

Однако на сто лет не хватит фабержа,
и наш герой легко протанцевал по шканцам,
себе любимому всех более служа,
где мог, наворовал, и отвалил к британцам.

Шпион-то ты, да вот не смыслишь ни шиша,
рыбак, оплакивай у моря долю рыбью,
На всей стране лежит отрава Сиваша,
и все погребено под этой мертвой зыбью.

Тут что ни делай – всё упущенный момент,
один сплошной провал, а выход только снится,
и будь ты хоть сто раз легенда из легенд,
но ближе ад и рай, чем финская граница.

Работал бы расчет у здешней солдатни,
глядишь, и ни к чему расхлебывать кисель бы.
В последней камере досиживает дни
одесский Одиссей, Наполеон без Эльбы.

Тропа уводит вниз, во тьму и напрямик,
рассветная судьба уже заносит плётку,
и вот последний шаг, и вот последний миг,
и гатлинг выстучал последнюю чечетку.

* “Puttin on the Ritz”
» 1926, Соловки
НАФТАЛИ ФРЕНКЕЛЬ. БРЫЗГИ ШАМПАНСКОГО. 1926

Что за яблочко в пасти у здешнего льва?
Даже звезды зимы от вранья косоглазы.
Но на сердца доселе хранят острова
пир во время чумы, пир во время проказы.

Внук раввина впервые за много веков
и монахам и уркам готовит подачки,
и летят в Антарктиду с родных Соловков,
цепенея от страха, полярные крачки.

Только этим плевать на слова директив,
подневольной толпой исполняемых тупо,
здесь правительство нынче – чахотка и тиф,
и свирепствует круп хуже Фридриха Круппа.

Полагается двигаться верным путем
и, приветствуя радостный труд перековки,
четвертинку столетья отрезать ломтем
под икру и шампанское в рабской столовке.

Что ж не праздновать тут, с дорогою душой
к Неффалиму-владыке тихонько подсыпясь?
Он умеет устраивать хипиш большой,
никому не позволив устраивать хипес.

Убедит он любой ненадежный притон
не играть с гепеу ни в лапту, ни в горелки,
он-то знает давно, на который чарльстон
покупаются лучше всего недострелки.

Новогодней баланды богатый черпак
причитается каждому в нынешнем цирке,
чтобы каждый сплясал новогодний гопак,
ну, а если не спляшет – сгниет на Секирке.

Четверть века упало в довременный мрак.
потому-то и времени нынче не жалко.
И танцует с троцкистами весь женбарак,
и одета по моде любая хабалка.

И в подпитье решив, что была не была,
этот остров не хуже, чем всякий соседний,
на узбекском рубабе играет мулла,
напевая негромко про «есть наш последний».

И на многие страсти сейчас неделим,
среди урок, красиво одетых-обутых,
разомлев, размышляет завхоз Неффалим
о родной мастерской на Больших Арнаутах.

Кто узнает, что выпадет нам в январе?
И молчит монастырь, и не ведает гнева,
а его протопоп и заезжий кюре
крестят слева направо и справа налево.

И колеблется вечность на Божьих весах,
И рождается кашель в груди нездоровый,
и гармоникой страшной висят в небесах
багрецы высоко над страною багровой.

И сиянье полярное пляшет фокстрот,
освещая тропу от варяга до грека,
и приветствует весь соловецкий народ
четвертинку вторую двадцатого века.
» Дом на набережной и пр.
БОРИС ИОФАН. ВОЗДУШНЫЙ ЗАМОК. 1941

Помнят российские грады и веси
как из кирпичиков создал мечту
тот, кто когда-то родился в Одессе
с ложкой, серебряной ложкой во рту.

Истина гибнет в сомнительных спорах,
но не загубит ампирных красот
славный ударник, талантливый Борух,
выстроит домик квартир на пятьсот.

Пусть от истерики скорчится комик,
но знамениты, кого не спроси,
серенький козлик и серенький домик –
две величайших легенды Руси.

Издавна люди живут перешептом,
но виноват ли, в конце-то концов,
дом, из которого вывезли оптом
в ночку одну половину жильцов.

Ежели это обдумать беззлобно,
не разводя шоколад-мармелад,
органам было куда как удобно
ездить на сей человеческий склад.

...Долго и нудно валяешь ты Ваньку,
круглые сутки торчишь в мастерской,
строишь ты терем, а выстроишь баньку
против избушки за грязной рекой.

Терем огромен, проект эпохален,
ты постараешься, сил не щадя,
строгие залы партийных читален
втиснуть под левое ухо вождя.

Скучно ложиться в привычные рамки,
ты, романтический архитектон,
строил с размахом воздушные замки
и разработал незримый бетон.

Только пришли вавилонские кары,
и вспоминать настроения нет,
как над землею воздвиглись кошмары.
чтоб не воздвигся твой каменный бред.

Встало грядущее криво и косо,
и опознала однажды братва
невероятный фундамент колосса,
в теплой водичке бассейна «Москва».

Так завершилась легенда Иофана:
ряской болотной подернута вся
лужа подохшего левиафана
или чудовищного карася.

Голос гармошки гремит из болота:
то ли цыганочка, то фокстрот.
Строят ли что-то, ломают ли что –
всё-то при деле российский народ.

Без отпеванья прощание длится,
и с огорченьем склоняет рога
козлик, что сдуру испил из копытца
главного в русской земле сапога.
» Не самая известная история
МИХАИЛ АДАМОВИЧ. ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА. 1979

На рижском заводе парнишка пахал,
как было предписано свыше.
Другой бы от этой работы вздыхал,
но вздохи никак не для Миши.

Рабочих призвал в РКК военком,
о родине что-то чирикнул,
и сделался Миша латышским стрелком
и в сторону мрачно хихикнул.

Ревела эпоха, как пьяный бугай,
а Миша ловил обормота,
и это был тот генерал Улагай,
с которого списан Чарнота.

Страна обменяла червонцы на хлеб,
в довольстве любой человечек,
а Миша не хочет ни булку, ни НЭП,
он нынче великий разведчик.

Он быстро в Париже возвел цитадель,
используя общий упадок,
и стал в цитадели работать бордель,
и был в том борделе порядок.

Да только поди соблюди политес
с проклятой советской элитой, –
сказали ему, что в Париже исчез
писатель один знаменитый.

В Париже везде Михаил побывал,
притоны и рынки просеяв,
и вот он вошел к негритянкам в подвал –
сидел там нетрезвый Фадеев.

И Миша сказал роковое: «К ноге!»
И вот, без единого стона,
под плач негритянок певец удеге
был прочь увезен из притона.

Гремит у Парижа немецкий металл,
девицы дрожат по салонам,
и Миша в Советский Союз умотал:
в Европе запахло паленым.

Нужды в Адамовиче более нет,
такие у нас не в почете!
Пришел Судоплатов к нему в кабинет,
а Миши нема на работе.

Устроил Лаврентий большой ататуй,
поступка отнюдь не продумав:
а Мишу поди-ка еще арестуй:
не стал рисковать Абакумов.

А Миша, поверьте, не тот человек,
что грезит о пытках тюремных,
он нынче в Ташкенте главнейший узбек
девиц дрессировщик гаремных.

В угольном ушке не поместится кит,
в него не войдет динотерий,
а Миша пройдет через десять Никит
и двадцать Лаврентиев Берий.

Воспеть Адамовича – высшая честь!
Пусть воют от горя шакалы.
Пройти через жизнь и ни разу не сесть –
подымем за это бокалы!
Top of Page Разработано LiveJournal.com