?

Log in

 

Евгений Витковский

About Свежие записи

ТЕСТ ВИТКОВСКОГО 16 сент, 2020 @ 18:51
"...а потом пришел лесник..."
(народная мудрость)

Этот тест гуляет по сети, до того гулял по самиздату. Между тем тест этот все-таки разработан мной, да и те, кто заполнял ответы на него год-два-три-десять тому назад, теперь, глядишь, поменяли взгляды и вкусы.
Поэтому вывешиваю его здесь всерьез и надолго. Оговариваюсь: он касается только русской поэзии ХХ века, о прозе в другой раз, о нерусской поэзии тем более, о переводной и вовсе отдельно.
Если кому-то покажутся интересными выводы, которые извлекаются из этого теста - сообщу их либо по мылу, либо прямо здесь, как желающий захочет. Единственная просьба - соблюдать условия.

ТЕСТ
ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ГЛАВНЫХ

Обдумайте, кто из русских поэтов ХХ века – ваши любимые, ваши «главные». Это не иерархия ценностей, это – ваша книжная полка.
Ответ на вопрос «что есть ХХ век» такое (даю подсказку): Случевский – это еще XIX век, ибо 99% написал все-таки до 1900 года, Владимир Соловьев – тоже, а вот Анненский – уже ХХ век, ибо если у него и есть о чем разговаривать, то это все создано после 1901 года, родился он в 1856 году, все прочие, кто могут придти Вам в голову, неизбежно окажутся моложе. Не ограничивайтесь «Серебряным веком». Хоть своих знакомых пишите, но это должна быть именно «оригинальная поэзия», а не «Переводы <такого-то> из Борхеса», как мне один хороший человек написал. Последняя оговорка: все-таки на дворе XXI век, но то, что написано в еще не истекшие пять лет, пока давайте рассматривать вместе с поэтами ХХ века.
Ну, а теперь расположите имена поэтов в следующем порядке:

1. Первая тройка – не первый, второй, третий, а именно «трое любимых», без определения, кто кого главнее.
2. Вторая двойка: кто-то неизбежно в «первые» не поместился – впишите их сюда. Образовалась «первая пятерка»
3. Вторая пятерка: «места с шестого по десятое включительно». Не ломайте голову, кто «шестой», кто «десятый» – пишите подряд, но именно столько, сколько сказано.
4. Вторая десятка на тех же условиях: «места» с одиннадцатого по двадцатое, тоже без определения «кто за кем».
5. Последняя пятерка. Сюда впишите тех поэтов, которые – Вы это понимаете – на «великие» не тянут, но кто важен для Вас лично.
6. Последнее – факультатив (можно и не отвечать). Напишите несколько (не больше пяти) поэтов, вызывающих у вас резкую антипатию.

Перепишите анкету набело, проставьте подпись и дату – и пришлите мне.

Е.Витковский

Ухожу писать роман... 1 дек, 2016 @ 02:56
МИСТИКА РЕЧНОГО ТРАМВАЯ

От Сетуни до Малого кольца
найдутся три-четыре ручьеца
и переход в известный Парк Культуры,
где каждый обихожен буерак,
где тянется Андреевский овраг
и мерзнут чайки в устье речки Чуры.

Нескучный сад не сильно настоящ,
там эльфы посреди фальшивых чащ
болтаются, о глупостях судача,
и там, как раз для публики такой,
над не совсем загаженной рекой
еще стоит Канатчикова дача.

Зато напротив – символы беды:
остатки той Хамовной слободы,
светившейся спокойствием когда-то,
где славный архитекторский кагал
почти что без затрат навоздвигал
ряды хором для знати хамоватой.

Медлительные ханские послы
и на подъем бывали тяжелы,
и ничего не ждали, кроме взяток,
на них нередко вешали собак,
меняли связки белок на табак,
а перебили разве что десяток.

Торчит над Стрелкой стометровый штырь,
весьма условный русский богатырь,
которого не сыщешь монструозней –
в Азовский собирается поход
недоколумб и недодонкихот,
и результат антригрузинских козней.

Здесь не тревожат разума людей
ни запахи Болотных площадей,
ни аромат эйнемского цуката,
в два рукава заключена река,
а то, что Кремль еще стоит пока,
так в том конфликт распила и отката.

Ну, а пока не проданы кремли,
напротив – что хотели, то снесли,
и не было малейшего скандала.
Опять лежит Россия на боку,
и, коль идет к царёву кабаку,
так это чтоб добро не пропадало.

От Яузы до Шлюза прямиком
кораблик настоятельно влеком,
лишь археолог вспомнит напоследки
волшебный век, что ныне так далёк,
и то, как был прекрасен бутылёк
под козырьком смирновской этикетки.

Начав поход с Крутицкого холма
известные Димитрий и Косьма
разворошили польские помои,
и посейчас уверенной тропой
народ идет с четвертого в запой
и пьет без остановки по седьмое.

Десятки лет сносили монастырь,
но кто сносил – пусть ищет нашатырь,
и нет ему занятья безутешней:
цвели чертополох и астрагал,
а тут переполох – и Марк Шагал
стал именем для набережной здешней.

И медленно кончается бетон,
и близится Коломенский Затон,
языческий, святой и разношёрстый,
и как-то вспоминается порой,
что здесь к столице княжества второй
как раз ведут коломенские вёрсты.

...На берегах рождается гибрид,
и не поймешь – кого и кто дурит,
чернила превращаются в белила,
твердит ампир, что он вполне модерн,
и про Юдифь не слышал Олоферн,
и кто Самсон – не ведает Далила.

Твердит горох, что он не помидор,
кричит чердак, что он не коридор,
и врач не доверяет пациенту,
и тень наведена на ясный день,
лужковский стиль еще на чью-то хрень,
и Мёбиус на пальце вертит ленту.

Река петляет, как в лесу лиса,
и небеса меняют полюса,
мелькают спицы, вертится ступица,
кипит вода, шипит сковорода.
...Короче: выгружайтесь, господа,
паромщик просит вас поторопиться.

Кто общался - не забудет 29 ноя, 2016 @ 10:49
ВИКТОР НИКОЛАЕВИЧ ИЛЬИН. ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕРАТОР. 1990

Был велик этот дом, и весьма бестолков,
благородная помесь психушки с пивнушкой,
это был натуральный корабль дураков,
и капкан, что старался казаться кормушкой.

Кобелей инструктажем терзали скопцы,
объясняли, что если не сунешь – не вынешь,
ибо с неба не льются в тарелки супцы,
и не будет за так никаких осетринищ.

Было много работников в этой избе,
из конторы глубоких бурящихся скважин,
и писатель-фантаст, пострадавший в ГБ,
был сюда в кабинет прямиком пересажен.

Он, за дело берясь, зазубрил алфавит,
ибо все-таки значился первою скрипкой
для народца, что делал писательский вид,
кто и в кресле сидел, и закусывал рыбкой.

Он почти не глядел ни в досье, ни в счета,
и не верил почти никогда в докладные,
но очки его, два амбразурных щита,
в коридорах сверкали, как луны двойные.

Все понятно стране про суму и тюрьму,
да и мышкам немало известно про кошек.
В сорок третьем не дали погоны ему:
не дают эту вещь в кабинет без окошек.

Видно, жил он, в душе отпечаток храня
круглосуточно светлой каморки, в которой
девять лет просидел без очков и ремня
под землей, позабытый любимой конторой.

На писательской кухне он был главарём,
пассеруя, туша, фаршируя, шпигуя.
Нам хотелось, чтоб стал он, к примеру, царём
на планете с волшебным названием Гуйя.

Мы с восторгом ему бы купили билет
невзирая на нищие наши доходы,
чтоб на пыльных тропинках далеких планет
отдыхал он хотя бы в ближайшие годы.

Помнил он, кто в кальсонах, кто в красных трусах,
где таится карась, где скрывается щука,
для чего тайлаган, что такое песах
и болеет ли теща соседского внука.

Все беднее в избе становился буфет,
все короче по дачам пилили обрезы,
все быстрее летел за лафетом лафет
и все громче скрипели у власти протезы.

Одряхлел исполин и засох вазелин,
забодать пастуха умудрилась отара,
и собрался писать мемуары Ильин,
наперед не прикинув размер гонорара.

Отплясал, отсидел, отлежал, отвставал,
отработал свое во втором эшелоне,
так что в дело сгодился простой самосвал
и на нем сэкономили даже полоний.

Отрыдался Шопен, оборвался мотив,
и кончается жизнь его полною лажей,
над Хованской трубой небеса закоптив
даже вовсе не черной, а серою сажей.

Для заполнения лакуны 25 ноя, 2016 @ 14:48
ЕФИМ НИКОНОВ. ПОТАЕННОЕ СУДНО. 1721

Омулевая бочка – пленительный штрих!
Проследим, неудобную тему затронув:
на российских морях много баб-Бабарих,
и значительно меньше прекрасных Гвидонов.

Но зато у холопа открыта душа
нараспашку, навылет, навынос, навылаз:
за сто лет до Левши подмосковный Левша
положил смастерить для царя «Наутилус».

У царя на уме Амстердам и Париж,
он и сам-то отчасти кустарь-одиночка.
Потаенный корабль для него мастеришь,
а выходит опять омулевая бочка.

Тут все та же проблема простых россиян,
собираешься шапкой побить супостата,
штурмовать собираешься остров Буян,
а выходит – не можешь доплыть до Кронштадта.

Если царь из-за моря привозит горилл,
то страна превратиться грозит в обезьянник,
и неважно, какой ты корабль мастерил,
потому как получится только «Титаник».

Непременно какая-то грянет беда,
угадать-то легко, но избавиться трудно.
Потаенные сколько ни строишь суда,
получаются лишь потаенные судна.

Будет лезть и советовать каждый ханжа,
не дадут тебе дело исполнить благое.
Для шпаклевки попросишь ты жира моржа.
но моржовое что-то получишь другое.

Царь не ждал, не гадал, но навеки задрых,
он совсем и не думал о смерти дотоле,
а толпа упомянутых баб-Бабарих
утвердилась на русском несчастном престоле.

Бабариха – она из крутейших бабуль,
авантюр не желают подобные бабы,
и выходит, что лодка сказала «буль-буль»
и поди докажи, что поплыть бы могла бы.

Расхреначат те бабы державу к хренам,
и не только к хренам, рассуждая по-русски.
Не плывет твой корабль по морям, по волнам,
а плывет он туда, где зимуют моллюски.

Тридцать третье несчастье, невзятый разбег,
осрамившийся ген и облом хромосомы,
незадачливо тонущий Ноев ковчег,
неизвестно куда злополучно несомый.

Но зато в глубине, выплывать не спеша,
отчего-то с улыбкой весьма нехорошей,
ухватясь за штурвал, торжествует Левша,
удалой капитан деревянной галоши.


1719 году безграмотный 29-летний крестьянин из подмосковного села Покровское-Рубцово Ефим Прокопьевич Никонов подал “написанную за малую мзду” челобитную на имя Петра I. В ней сообщал, что “сделает он к военному случаю на неприятелей угодное судно, которым на море в тихое время будет из снаряду забивать корабли, хоты бы десять или двадцать и для пробы тому судну учинит образец, сколько на нем будет пушек, под потерянием своего живота, ежели будет неугодно”. <...> В конце января 1721 года строительство судна-модели было в основном закончено, а в марте Никонов лично доложил об этом Петру I. Но испытания задержались и были проведены только поздней весной 1724 года на Неве. На площадке испытаний, кроме царя, присутствовали ответственные чиновники адмиралтейства и адмиралы. Ефим Никонов отвесил всем поклон, перекрестился и спустился в люк своего “потаенного судна”. Началось погружение лодки. Неожиданно для всех, в том числе и для Никонова, лодка быстро провалилась на глубину и от удара о грунт дала течь и стала наполняться водой. Петр I лично организовал спасение изобретателя и его судна. Веря в идею “потаенного судна” и понимая, что удачи приходят не сразу, Петр объявил всем присутствующим, чтобы изобретателю “никто конфуза в вину не ставил”. <...> Уже после смерти Петра Великого, в апреле 1725 года в присутствии президента Адмиралтейств-коллегии генерал-адмирала Ф.М. Апраксина были проведены повторные испытания “потаенного судна”. Трижды Ефим Никонов погружался в воды Невы, но каждый раз вынужден был всплывать на поверхность: “…пробовано-жь трижды и в воду опускивано, но только не действовало за повреждением и течькою воды”. <...> 29 января 1728 года в Адмиралтейств-коллегии было принято решение о прекращении работ над “потаенным судном”. Никонов был разжалован из мастеров в рядовые “адмиралтейские работники” и сослан в Астраханское адмиралтейство, где в это время строились корабли для Каспийской флотилии, “с прочими отправляющимися туда морскими и адмиралтейскими служителями под караулом”.

Прошу ко мне на вечер от 23 ноября - 25 ноя, 2016 @ 01:50
https://www.youtube.com/watch?v=E1RrTpaIP38
https://www.youtube.com/watch?v=6IYAXlCveRU
https://www.youtube.com/watch?v=48MkP8MkwAY
Other entries
» Кода
МИСТИКА ДОНСКОГО МОНАСТЫРЯ. РУССКИЙ СПУН-РИВЕР. ОММАЖ ЭДГАРУ ЛИ МАСТЕРСУ

Допустим, отворяются врата,
и все вернулось на свои места:
у вечности какая-то оплошка.
Допустим, что ошиблись писаря,
допустим, что у стен монастыря
сегодня протекает речка Ложка.

...Все кладбища российские просей –
пожалуй, нет ни одного русей:
здесь турков нет, здесь очень мало немцев,
и посреди десятка Дурново
еврея не найдешь ни одного,
и вряд ли из китайцев – Иноземцев.

Сюда, как знаменитый кур в ощип,
ложился тип, а чаще прототип –
и фараонщик, и жена чужая:
но сочинитель – барин, посему
врать обо всем разрешено ему,
что хочет, и как хочет, искажая.

Какая дичь среди погостных мест!
Обрубки, даже вроде бы не крест, –
видать, потомки и не раскусили
того, что означает сей фасон
одно: что розенкрейцер и масон
советник был, Караченцев Василий.

Тут спит Великий Пушкинский Хурал,
с кем Пушкин спал, кто в карты с ним играл,
комплект могил изрядно бестолковый,
а ты помедли, да скорей отрыщь,
прохожий, от чудовищных гробищ
мемориала Дарьи Салтыковой.

Такой-то князь, такая-то княжна,
такой-то муж, такая-то жена,
родня тверская, а еще ямская,
вдова и тетка, внучка и сестра,
и дважды два ни два ни полтора,
и публика еще бог весть какая.

Но дважды два еще не трижды три!
Архимандриты здесь, пономари,
и разобрать порой невыносимо,
кто финн, кто швед, кто скиф, а кто сармат,
кто астроном, а кто и нумизмат,
кто Корж, кто Корш, а кто и Зой Зосима.

Понятно, что не каждый тут велик,
не Муцухито и не Менелик,
но мириады кружатся над бездной
теней, не утерявших имена,
и благородно тут сохранена
тропа к могиле Марфы Затрапезной.

Случалось, что масон и патриот
к себе вставлял Мохаммеда в киот,
другому нужен был Ахурамазда,
вовеки тайн своих не разгласят
Голицыных примерно пятьдесят
а Долгоруких больше, и гораздо.

Помилуй Бог поэта-алкаша,
в нем мучились и тело и душа, –
все нынче по нулям, и оба квиты.
К его стихам потомок охладел,
но все-таки надгробный новодел.
прикрыл нетрезвый прах архипииты.

Тут всякому назначен свой шесток:
к кому-то меч судьбы весьма жесток,
к кому-то век хоть сколько-то, а ласков,
и, посреди сиятельных воров,
тут спят Василий, так сказать Перов,
и даже, извините ли, Херасков.

На каждом, как тавро и как клеймо,
печальное могильное бонмо,
читаем их, и понимаем: просто
мы тоже только гости на земле,
десятая вода на киселе
любому из насельников погоста.

Такое вот приятное родство.
Здесь больше не хоронят никого:
и невелик доход по части свечек
от тех, кто эпитафией клеймён:
здесь вдаль течет одна Река Времён,
и больше – никаких заметных речек.

Один итог – ничто не навсегда.
И все темнее мутная вода,
куда Харон закидывает сети,
и с каждым днем читать все тяжелей
сей перечень разбитых кораблей,
стираемый эрозией столетий.
» ПРИГЛАШАЮ ВСЕХ КТО В МОСКВЕ
Объявление на завтра.
23 ноября 2016 года (среда) в Москве, в Доме Русского Зарубежья на Таганке (100 метров от Кольцевого метро, Радищевская, 2) состоится мой творческий вечер в связи... Господи, помилуй... с 50-летием творческой деятельности.
Начало в 19.00, Большой зал. Вход свободный.
На вечере презентация и продажа моей книги стихотворений «Сад Эрмитаж», Москва, «Престиж Бук», 2016.
В программе только новые стихи – свои собственные.
Цена книги – 500
Кроме этого можно купить романы Витковского «Земля святого Витта» и «Чертовар», антологии «Век перевода» (второй и третий выпуски). У любой цена та же.
http://www.bfrz.ru/index.php?mod=news&id=2627
» Книга закончена.
МОСКВА ИУДЕЙСКАЯ

Льву Турчинскому

На тех, кто видел небо сквозь волчок,
кто не вскочил судьбе на облучок,
чью жизнь измерить можно только горем,
на тех, кто утомлён и заклеймён,
глядит Зарядье из былых времён
убитым дважды Глебовским подворьем.

Грех вспоминать об этой конуре,
но между тем в Донском монастыре
лежит, и людям памятен доныне,
достигший в службе сказочных высот
владелец душ почти девятисот
слепой потомок князя Облагини.

Четыре входа в несколько дворов
и теснота¸ и запах будь здоров,
стук молотков и брань на галдарейке,
ярмолки, пейсы, талесы, тфилин,
нарцисс Шарона, лилия долин,
еврейчики, евреи и еврейки.

Кошерные камчатские бобры
у скорняков, и отдых от муштры
женатых наконец-то кантонистов,
пике и плюш, вельвет и коверкот,
и шавуот, и пурим, и суккот,
и вечно придирающийся пристав.

Из Режицы, и полный генерал!
Но сколько б славы не понабирал –
что пользы в том еврейском дворянине?
Ты, ингеле, крещенный Николай,
сородичам удачи пожелай,
и уходи играть на пианине.

Лимон, морковка, сахар и кишмиш,
а только жаль, что и за рыбой фиш
не объяснишься с гоем тугоухим,
но если он абиселе умней,
ты у него не покупай саней,
и шмире штейн с таким вот гройсер хухим.

Но пусть горят в огне кусочки хал,
и пусть бы на столе благоухал
миндаль, а в крайнем случае арахис,
ваниль, шафран, корица, водка, мак,
а разрыхлитель бесполезен, как
помянутый у Джойса гойше нахес.

И этот мир никто не воскресит!
О Глебовском не молится хасид,
о дедовских надеждах и сыновних,
о суете прервавшихся годин
всплакнет едва ли ребе хоть один,
и даже хоть единый ламедвовник.

...Все позабыто, и притом давно,
счастливое Зарядье снесено,
опять Москва в усобицах погрязла,
и даже мерзопакостный отель
давно снесен и вывезен оттель,
и ждут ума от нового шлемазла.

...Не наставляй, любезный, револьвер,
не вырастет ни сад, ни даже сквер,
так велика еврейская обида,
что здесь, насколько скверик тот ни мал,
получится Таймыр или Ямал,
получится сплошная Антарктида.

Зато в аэропорт подать рукой:
теперь утехи вовсе никакой
не стоит дожидаться иудею,
и память иссыхает, как ручей,
и над Москвой-рекою семь свечей
зажгли борцы за русскую идею.
» Главнейшая из тайн истории
ГЛЕБ. ПОЛНАЯ ХРЕНОЛОГИЯ. 1981

Стоял июль, а может - март...
Летели с юга птицы...
А в это время Бонапарт
Переходил границу.
Владимир Высоцкий. «На стол колоду, господа...»

В урановом версальском руднике
мрут сенегальцы, будто в сыпняке,
но император примирен с потерей,
и долгие кончаются труды
по тайной дистилляции воды,
таящей восхитительный дейтерий.

В Пале-Рояле славный Шарль Кулон
спокойно подбирает эталон,
он знает: чем металлы флогистонней,
тем ранее, впервые на земле,
накопит знаменитый Бертоле
для бомбы изумительный плутоний.

...Когда, придя из Африки, брюмер
сверг Монтесуму и других химер,
освободив версальские боскеты,
на всю страну объявлен был аврал:
сказал ученым маленький капрал,
что Франции нужны свои ракеты.

Ученые снискали похвалы,
солдаты заготовили жезлы,
упаковали таковые в ранцы,
а Фултон к Монтенотте на парад
привел четыре установки «Град»
и мелко задрожали иностранцы.

И маршалы присягу принесли,
для них по кружкам вспенилось шабли,
притом с изрядной порцией зубровки.
Тут император выронил платок:
рванули эскадрильи на восток,
ковровые ведя бомбардировки.

Кутузов лишь на глаз один ослеп,
решил, что горек бородинский хлеб,
да только это горесть небольшая, –
а император, парень боевой,
солдатам выдал знак бородовой,
носить брады в России разрешая.

Не думал Бонапарт об барахле,
когда сидел в дымящемся Кремле
и поджидал приезда бомбовоза,
но вздрогнул, будто пойманный сазан,
узнав о том, что некий партизан,
спер атомную бомбу из обоза.

А витязи российские в Фили
принять решенье важное пришли,
и приказал Кутузову Суворов,
поскольку главным был по старшинству,
трофей законный отвезти в Москву,
чтоб там его рвануть без разговоров.

Денис Давыдов выполнил приказ.
Захватчики храпели в этот час,
все той же опьяненные зубровкой,
но озарились ужасом поля,
но затряслась российская земля,
но страшный шар взорвался над Покровкой.

И дрогнули штыки и кивера,
шептались унтера и повара
о страшном дополнительном светиле –
и задали большого драпака
несолоно хлебавшие войска,
что острым шилом патоки хватили.

И все пошло законной чередой:
союз России с Золотой Ордой
империю поставил на колени,
терпенье у Европы истекло,
и боинг, разогнавшись в Фонтенбло,
отправил Бонапарта к тете Лене.

...Как объяснить, что глупый Скалигер,
не знал, что à la guerre comme à la guerre
и слишком редко плавал на шаланде,
о том, какой Конфуций был дебил,
как Тимошенко гидру истребил,
как Гитлера за нитки дергал Ганди?

Какой был замечательный пахан
правитель Аргентины, Чингисхан,
съедавший на пиру по два тапира,
что изобрел Бетховен самовар,
что был агентом Рейха Боливар,
что мы Шапиро знаем как Шекспира?

Кому-то, может, и невмоготу
читать, как вел к Парижу хан Бату
древлянина, полаба и дулеба,
но нет конца, и, логике назло,
течет рекой широкою бабло
в карманы Анатолия и Глеба.

И никому, видать, не объясню,
сколь бесполезно вовсе не к коню,
цеплять хомут, а прямо к тарантасу,
но хоть кому-то намекнуть хочу,
что, не сходивши загодя к врачу,
не надо бы завидовать Мидасу.
» Пока что всё Москва но книга кончается...
МОСКВА СЛОБОДСКАЯ МЕЩАНСКАЯ

И в дождь, и в снег, и просто в листопад,
туда, где нынче Сергиев Посад, –
точнее обозначить не умею, –
устав от мира и от маеты,
во времена Ивана Калиты
молиться шел народ к Варфоломею.

Изрядно веселился млад и стар.
в те дни, кроша литовцев и татар
усобицею жизнь разнообразя,
а там холмы, болота, омута,
а на Москве дождался Калита
того, что хан убил Тверского князя.

...Протоптан путь до Лавры от Кремля,
два дня пешком, сквозь рощи и поля,
дорогой, всех иных наинетленней,
два дня пути от Черной Слободы,
туда, где монастырь держал бразды
сменяемых столетьями правлений.

Был этот путь воистину велик
для нищих, и убогих, и калик,
с годами все упрямей и настырней
тянувшихся в блаженные места
от башен у Крестовского моста,
похожих на кирпичные градирни.

Разбогатевший в Шелковом ряду
почти еще пустую слободу
скупил купец подворно и подомно,
порезал на участки пустыри,
и понял: сколько людям ни дари,
земная память так же вероломна.

Купцы плодились, как в лесу грибы,
кто пасынки, кто баловни судьбы,
кто мчался в Яр с очередной шатенкой,
кто строил церкви, кто особняки,
кто ждал, когда его большевики
поставят перед фактами и стенкой.

Здесь доктор жил, и жил аристократ,
а больше те, кто сделался богат,
семишники с полушками считая,
и удивил едва ли слобожан
заехавший к Перловым Ли Хун-чжан,
великий канцлер цинского Китая.

Здесь знали толк в расценках и торгах,
здесь мог селиться выкрест при деньгах
и не селился старовер упёртый,
все было строго, на один покрой:
цвет общества – на Первой и Второй:
а нищета – на Третьей и Четвертой.

В Аптекарский Петровский огород
старался не ходить простой народ,
не думавший о всяком девясиле,
но меж ветвей старался соловей,
и было столько маленьких церквей,
что их большевики недосносили.

Рождались, умирали господа,
и жизнь не торопилась никуда,
свет зажигался, гости приезжали,
здесь не было крушения основ,
а коль бывал зарезан Иванов,
так это заносилось на скрижали.

Звериным руководствуясь чутьем,
купец полдома тихо сдал внаем,
а сам ушел к себе на верхотуру,
чтоб серафимам и музы́ке сфер
внимал поэт, играя в шмен-де-фер,
не отвлекаясь на литературу.

...Ожесточились нищие сердца,
не стало ни поэта, ни купца,
в Мещанской упразднили мещанина,
зато повырастали вдоль тропы
серпы, знамена, звезды и снопы,
и прочая опасная лепнина.

Такой вот маньеризм и рококо,
и от Кремля и Лавры далеко,
и еле-еле светит день вчерашний,
и только церковь Троицы в Листах
возникла и стоит в родных местах
недоспасенной Сухаревой башни.

Градирни на Крестовской снесены,
безумный век объелся белены
и перегрызлись годы-волкодавы,
и можно вовсе не ходить туда,
где больше не доходят поезда
в Прибалтику, до города Виндавы.
Top of Page Разработано LiveJournal.com